Следом — патентная война. Германский концерн, чьё название я к концу вторых суток начал выговаривать исключительно с матерными приставками, подал сразу семь исков, оспаривая наши права на наши же разработки. Иски были поданы одновременно в четырёх странах, что означало только одно: за ними стоял кто-то куда крупнее самого концерна. Проиграй мы хоть один процесс — и мои заводы автоматически превращались в производство по ворованным чертежам. Я потратил день на консилиум с юристами и решил не защищаться, а атаковать: подать встречные иски по их собственным разработкам и одновременно скупить через подставных лиц два небольших патентных бюро в Дюссельдорфе, которым эти господа задолжали лицензионных отчислений на весьма приличную сумму. Пусть теперь объясняются в собственных судах.

И третьим шло то, из-за чего мне действительно хотелось выть. Наши химические заводы и рудники начали давать статистику по смертности рабочих. Не единичные случаи — систему. Отравления парами, обвалы на медных выработках, ожоги на кислотном производстве. По меркам этого времени цифры были даже «приличными», у конкурентов люди мёрли куда веселее, и мои управляющие искренне не понимали, чего это босс так завёлся. А я, сидя над этими сводками, впервые за долгое время вспомнил себя прежнего — хирурга, которому таких вот покалеченных привозили на стол. Пришлось лично, вручную писать регламент: принудительная вентиляция, респираторы, ограничение смены на вредных участках, обязательное медицинское освидетельствование дважды в год, компенсации семьям погибших и пенсии по утрате трудоспособности. Мои финансисты схватились за сердце, подсчитав расходы. Я объяснил им простую вещь: живой, здоровый и лояльный рабочий за десять лет принесёт мне больше, чем сэкономленные на его лёгких копейки, а первый же громкий скандал с массовым отравлением обойдётся дороже всех этих респираторов, вместе взятых. Плюс, если уж совсем честно, мне просто не хотелось строить свою империю на костях.

В какой-то момент, ставя очередную подпись под сметой, на краю моего сознания мелькнула отчаянная мысль: «А нахрена мне вообще нужна эта армия дармоедов в дорогих костюмах? Я плачу им бешеные деньги, а они без моей отмашки даже чихнуть боятся!»

Конечно, мысль была подленькой и отдавала лицемерием. Я сам выстроил эту вертикаль власти, сам залез на самую вершину пищевой цепи и решил поиграть в крупного игрока. За всё нужно платить, и сейчас я расплачивался своим личным временем.

Да и, положа руку на сердце, грех мне было жаловаться.

Потому что вся эта махина исправно работала, пока я мотался по океанам, дрался с ангелами и лез в горы к сверхлюдям. Все эти рудники, заводы, верфи, банки, железнодорожные ветки и торговые дома не рассыпались в моё отсутствие — они росли. И держалось это не на моей гениальности, а на нескольких конкретных людях, которым я в своё время доверился и ни разу об этом не пожалел.

Альфред. Мой генерал от промышленности, человек с бухгалтерской душой и хваткой ростовщика. Он взял на себя всё производство и финансы, ведя их с занудной методичностью. Именно он в этот раз первым учуял неладное с лондонскими банками — за месяц до того, как те официально начали закручивать гайки, — и успел тихо перевести половину наших резервов подальше от их загребущих рук. Если бы не он, я вернулся бы к очень неприятному сюрпризу.

Маршалл Барнс. Моя тень, моя разведка, моя память и моя совесть в вопросах, где совести быть не должно. Пока я разбирался с Нео, он вёл наши операции в Европе, готовил визит буров, собирал досье на Лорье и попутно вычислял, кто именно в моём окружении сливает информацию британцам. Именно его короткая записка перевернула все мои планы, потому что этот человек умел отличать важное от срочного лучше, чем я сам.

Мэтью, муж Роуз. Начальник охраны, из бандита выросший в матёрого зверя, который держал безопасность семьи, особняков и заводов. Он никогда не блистал стратегическим мышлением, но обладал качеством куда более редким — абсолютной верностью и полным отсутствием иллюзий насчёт того, в каком мире мы живём.

Вот в чём была вся штука. Я мог сколько угодно ворчать на бумажную гору, но каждый лист в ней означал, что где-то работает завод, идёт корабль, ставится подпись под контрактом. Империя жила своей жизнью — огромной, сложной, требующей внимания. И это была моя жизнь тоже.

Другое дело, что тонуть в этой бумаге лично мне не следовало. Мои силы и моё время стоили слишком дорого, чтобы тратить их на бумаги. Мне нужен был кто-то, кто встанет между мной и этим потоком. Не заместитель по направлению — таких хватало. А человек рядом. Мои собственные глаза, руки и фильтр.

— Господин, вы заняты? — дверь кабинета тихо приоткрылась, и внутрь заглянула Анастасия.