— Но знаешь, что самое отвратительное в этой истории, Джеймс? — тихо произнёс он. — Это не её диктатура. Это то, что теперь выработалось у нас за века жизни. Ненависть к собственной слабости.

Я непонимающе нахмурился.

— Для Нео любые человеческие эмоции — любовь, привязанность, сочувствие — это генетический мусор. Признак низших рас. Мы с ней были идеальными существами, машинами для выживания. Но наша тяга друг к другу, наша любовь… она делала нас уязвимыми. Я стал ненавидеть себя за то, что ради неё был готов пожертвовать своей жизнью. Ведь инстинкт истинного Нео должен кричать лишь одно: «Выживай любой ценой, остальное — пыль». Эта так называемая «любовь» стала ощущаться нами обоими как болезнь. Как унизительный, постыдный сбой в нашем идеальном геноме, от которого мы не могли излечиться. И именно поэтому мы так яростно мучили друг друга.

Я слушал его исповедь, и у меня волосы шевелились на затылке. Это была не просто другая культура. Это была извращённая, вывернутая наизнанку психология.

— Вы конченые психи, — прямо и честно сказал я, наливая себе настойки. — Ты хоть сам это понимаешь? Я сижу здесь и уже всерьёз задумываюсь: а стоит ли мне вообще иметь с тобой какие-то дела? Где гарантия, что завтра твой «идеальный геном» не скажет тебе, что союз со мной — это тоже слабость?

Охотник вдруг рассмеялся. Это был не смех безумца, а настоящий, хриплый смех бесконечно уставшего, но наконец-то свободного существа.

— Не волнуйся, Джеймс, — отсмеявшись, сказал он, и в его глазах появилась странная ясность. — Я прекрасно знаю, кто мы такие. И я считаю, что нам пора меняться. Домина вела нас в генетический тупик. Если мы продолжим гнить в этой горе, гордясь своей чистотой, мы просто вымрем. Нам нужен свежий воздух. Нужна новая цель, помимо тупого выживания и презрения к миру.

— Раз уж мы теперь союзники и собираемся строить новый дивный мир, — я посмотрел на Охотника, — скажи мне, какова вообще численность твоего народа? На какие ресурсы я могу рассчитывать, если запахнет жареным?

Охотник замер. Затем его плечи мелко затряслись, и он издал смешок. В его тёмных глазах мелькнуло подозрение.

— Зачем тебе такая информация, Джеймс? — он чуть прищурился. — Хочешь прикинуть, хватит ли у тебя сил, чтобы убить нас всех, если наш союз вдруг даст трещину?

— Я похож на идиота, который пойдёт с оружием против геокинетиков в их же горах? — парировал я, не отводя взгляда. — Нет. Но мы теперь в одной лодке. Если мы собираемся взаимодействовать, мне нужно чётко понимать, с кем я имею дело. Каков масштаб твоей нации? Десять тысяч? Пятьдесят? Сотня?

Охотник долго смотрел на меня, взвешивая риски. Для параноика-изоляциониста выдать демографию своего города было сродни предательству. Но он сам только что отрезал голову прошлому, убив Домину. Он вздохнул, принимая новые правила игры.

— Около двух с половиной тысяч, — спокойно произнёс он.

Я искренне удивился.

— Две с половиной тысячи? Всего-то? — я недоумённо посмотрел на него. — Вы сидите в этой горе тысячелетия. За это время кролики успели бы заселить всю планету.

— Мы не люди, примат, — жёстко, с ноткой высокомерия отрезал Охотник. — Мы не плодимся бесконтрольно, как крысы в трущобах, чтобы потом дохнуть от голода и болезней. Наша численность — это результат жесточайшей евгеники и контроля. У нас право на размножение нужно заслужить кровью и делом. Дети рождаются редко. И если младенец не демонстрирует превосходящих базовых характеристик, если он слаб или имеет изъяны… от него избавляются. Домус — это закрытая, хрупкая экосистема. Мы выращиваем ровно столько пищи и энергетических кристаллов, сколько нужно для идеального баланса, не истощая окружающий мир. Каждый лишний рот — это угроза для всех.

Я поёжился от такой прагматичности, но кивнул, показывая, что понял. Спартанцы на максималках.

— К тому же, — продолжил он, наливая нам ещё настойки, — ты должен понимать одну простую вещь. У Нео нет понятия «мирное население». У нас нет гражданских. Наш садовник, который сейчас выращивает светящиеся грибы на гидропонных ярусах, или архитектор, рассчитывающий своды, — это такие же мутанты, как и я. Разница лишь в нашей узкой специализации.

— Распиши расклад, — попросил я, чувствуя, как внутри просыпается расчётливость.

— Верхушка — это Совет и Внутренний Круг, — Охотник начал загибать пальцы. — Теперь, без моей драгоценной жены, нас шестеро. Барбикан, Статик, Шок и ещё пара древних старейшин. Любой из нас — это оружие массового поражения. Мы не бегаем в патрули, мы управляем процессами.

— Это я уже понял на своей шкуре. Кто дальше?