Охотник уставился в пустую стопку, словно видел на её дне призраков прошлого.

— Это было очень давно, Джеймс. Тысячелетия назад, — начал он. — Мы с ней не всегда были теми чудовищами, которых ты увидел сегодня. Когда-то мы были молоды… ну, по нашим меркам. И у нас была Мечта. Мы хотели создать что-то великое. Идеальный город, убежище, где такие, как мы, могли бы жить в гармонии. Где нам не нужно было бы прятаться от низших, которые хоть и были слабее нас, но которых всегда было больше. Где мы могли бы развивать свои дары и стремиться к большему.

Он закрыл глаза, и на его избитом лице мелькнуло выражение глубокой тоски.

— Шли годы. Мы бродили по миру, находили последователей, собирали осколки нашего вида. А потом пришли в эти горы и вместе, своими руками, кровью и потом, вырубили в скалах Домус. Это был рай, Джеймс. Наш новый дом. Но… потом всё начало меняться. Власть — это яд. А бессмертная власть — это яд, который разъедает саму душу.

Я молча слушал, не перебивая.

— Я начал замечать, как моя жена понемногу сходит с ума. Её цели искажались. Сначала она решила, что для безопасности нам нужна строгая иерархия. Потом — что Совет должен состоять только из преданных лично ей людей. Со временем она убила многих из наших самых первых друзей. Тех, с кем мы закладывали первые камни этого города. Она сделала это чужими руками, стравила их, обвинила в предательстве… И как-то незаметно, шаг за шагом, она превратилась из равной в Владычицу.

Охотник стиснул стопку так, что та пошла трещинами.

— Но самым страшным было не это, — его голос упал до зловещего шёпота. — Она начала убивать детей.

Я удивился. Убивать детей — это была та черта, за которой для меня заканчивалось любое понимание и начиналось простое, утилитарное желание убивать.

— Своих? — глухо спросил я.

— Своих. Наших. И чужих. Всех, — Охотник поднял на меня взгляд, полный бесконечной боли. — Если ребёнок рождался с потенциалом, превышающим определённый порог, если его мутация обещала стать сильнее, чем у неё… Домина видела в нём угрозу своей власти. Она избавлялась от них под видом «генетического брака». В какой-то момент я ясно осознал, что наша великая мечта о доме испарилась. Мы построили не рай. Мы своими руками высекли в скалах идеальную, неприступную тюрьму.

— И ты просто смотрел на это? — процедил я, чувствуя, как начинают зудеть костяшки.

— Я выживал, — жёстко ответил он. — И делал то единственное, что мог. Я — Глава Защиты. Тот, кто патрулирует периметр. Когда кто-то из Нео не выдерживал и пытался сбежать из этого кошмара, именно меня отправляли по их следу. И знаешь что? Многих я действительно убил. Но тех, в ком ещё оставалась искра нормальной жизни, я выводил за Завесу. Я указывал им путь, а возвращаясь, докладывал Совету, что беглец покаран.

Я откинулся назад, пытаясь уложить эту информацию в голове.

«Куда я вообще попал? — думал я. — Что за сборище тысячелетних, травмированных психов? Муж помогает рабам сбегать от собственной жены-тирана, притворяясь цепным псом».

— Если она стала таким монстром, — я посмотрел ему прямо в глаза, — почему вы не свергли её раньше? У вас там целый Совет одарённых убийц. Любой из вас мог бы её устранить.

Охотник горько усмехнулся.

— Ты видел её силу. Она не просто монстр. Она была гением контроля. Она приблизила к себе самых отъявленных, амбициозных ублюдков и постоянно стравливала нас друг с другом, чтобы мы никогда не могли объединиться. А для простых членов клана она создала идеальную иллюзию: Добрая Владычица и Злой Совет. Люди ненавидели нас, считая, что это мы творим жестокость. Но и это не главное.

Он налил себе ещё и продолжил.

— Домине не нужен был сон. Вообще. Она всегда была настороже. И у её Ауры Доминирования был один секрет, о котором знали немногие. Когда она использовала свои силы, чтобы давить нас… она не просто причиняла боль. Она питалась. Она высасывала нашу энергию, ослабляя нас и подпитывая себя. К ней невозможно было подобраться незаметно — её разум охватывал весь Домус. Любой, кто находился на территории города, в любом месте, в любую секунду был в её руках. У нас на шеях был невидимый ошейник.

— И как же тогда у тебя получилось отрубить ей голову сегодня? — прищурился я.

— Благодаря тебе, Зверь, — Охотник указал на меня пальцем. — Я не знаю, как ты это сделал. Я не понимаю, откуда в человеке столько сил. Но когда ты отказался встать на колени, когда ты пошёл на неё… она испугалась. Впервые за тысячелетия она запаниковала. Она влила в свою Ауру всё, что у неё было. Весь свой резерв, всё своё внимание, чтобы сломать тебя.

Его глаза вспыхнули фиолетовым отблеском воспоминаний.

— И в этот момент… ошейник на моей шее пропал. Она забыла обо мне. Она отвлеклась. Я почувствовал свободу всего на долю секунды. И я ударил. Ударил ту, которую любил и ненавидел одновременно больше всего на свете.

Охотник замолчал, глядя на свои руки, которые недавно держали отрубленную голову жены.