Путь в одну сторону занял не пять лет, как мы рассчитывали, а все восемь. На второй год отказал один из экспериментальных гравитационных двигателей — просто умер, без взрыва и без драмы: показатели упали до нуля, и корабль потерял треть тяги. Мы попытались перезапустить, потом вскрыли кожух, добрались до эфирного ядра, проверили все соединения — ничего. Отказал один из магнитных стабилизаторов, а запасного у нас не было. Деталь сложная, производится только на Аэтрисе, в полевых условиях не восстанавливается. Хорошо, что корабль создавали с запасом и даже в самом плохом случае, если бы один из двигателей вышел из строя, а починить его не удалось, миссия могла быть продолжена — что, собственно, и произошло. Мы просто отключили двигатель и пошли дальше на оставшихся.

Конечно, у нас были инструкции — толстые тома, составленные лучшими умами Вэль-Тарина, и каждый член экипажа знал их на зубок, потому что мы годами отрабатывали эти сценарии на тренировках: что делать при разгерметизации, что делать при пожаре, что делать при отказе реактора. Но ни одна инструкция не говорит тебе, что делать, когда двигатель умирает на втором году пути, до ближайшей звезды ещё шесть лет лёта на оставшихся двух третях тяги, а двадцать четыре члена экипажа смотрят на тебя и ждут решения.

Можно было повернуть. У нас оставалось достаточно топлива и ресурсов, чтобы затормозить, развернуться и через четыре года вернуться к Аэтрису — вернуться как те, кто не смог, как те, кто сломался на первой трети пути, как те, кто уже никогда не станет первым айтерри, увидевшим свет чужой звезды. Тогда я ещё не растерял романтики, тогда я смотрел на звёзды и думал о том, что «Рассвет» должен идти вперёд, потому что остановиться — значит предать всё, ради чего мы здесь, ради чего мы тренировались годами, ради чего двадцать пять айтерри покинули свои дома и семьи.

Поставь передо мной этот выбор сейчас, после восьми лет в пустоте, — я уже не уверен, что приму правильное решение. Какое бы оно ни было. Но тогда, на втором году, я ещё не растерял романтики. И мы пошли дальше.

Восемь лет — чудовищное количество времени, которое мы провели хоть и на просторном, но замкнутом корабле. Это только кажется, что индивидуальные каюты для каждого айтерри, просторные рекреационные зоны, целая спортивная зона — этого достаточно для двадцати пяти. На деле же с каждым годом новейший корабль ощущался тесной тюрьмой, откуда никуда не деться. Те же стены, те же лица, те же голоса в коридорах. Ты знаешь каждый изгиб палубы, каждую царапину на поручне, каждую строчку в библиотечном терминале, потому что перечитал всё, что там было, уже дважды. Ты знаешь расписание каждого члена экипажа, их привычки, их меню в столовой, их манеру двигаться — настолько, что узнаёшь любого по шагам, ещё не видя его. Корабль перестаёт быть кораблём и становится всем миром. А мир размером в триста метров — это очень, очень маленький мир.

Не могу даже вспомнить точное количество конфликтов, которые пришлось разрешить за эти годы. Спасало только то, что экипаж «Рассвета» — лучшие представители Аэтриса. Не просто профессионалы с безупречной подготовкой, но и носители сильного Дара, способные контролировать себя так же хорошо, как и эфир вокруг. За восемь лет на борту не случилось ни одной драки с применением магии — ни единого эпизода, когда спор перерос бы в обмен силовыми волнами или столкновение барьеров. И я благодарен экипажу за это, потому что боюсь, что в противном случае наше судно просто не выдержало бы. Трёхсотметровый корпус, рассчитанный на межзвёздные перегрузки и метеоритные попадания, — далеко не то же самое, что арена для дуэли двух разъярённых Благословленных. Одного неудачного удара хватило бы, чтобы пробить обшивку. А пробоина в межзвёздной пустоте — это смерть для всех, кто на борту, независимо от силы Дара.

Также никто не мог надеяться, что, заперев на восемь лет красивых мужчин и женщин в тесном пространстве, они не будут создавать семьи. На такие случаи в запасах корабля имелось большое количество специального медицинского препарата, предотвращающего беременность, и наш доктор внимательно следил, чтобы препарат был в каждой каюте и девушки принимали его минимум раз в неделю. Но за восемь лет процедуры превращаются в рутину, а рутина — это то, что неизбежно даёт сбои. Двадцать пять высококвалифицированных специалистов, лучших представителей Аэтриса, — и всё равно остаются просто айтерри. Достаточно одной забытой дозы, одного сдвига в графике, одной случайности, каких за восемь лет набирается бессчётное множество, — и вот уже медицинский отсек фиксирует то, чего не должно было случиться.

Итогом стало восемь детей в возрасте от года до четырёх лет, ни разу не видевших света Аэтры. Они родились здесь, в межзвёздной пустоте, и знают только стены корабля. Для них мир — это триста метров коридоров, кают и отсеков. Они никогда не чувствовали ветра, никогда не стояли под открытым небом, никогда не грелись в лучах родной звезды. И если эта миссия закончится провалом — если на той стороне не окажется планеты, на которой, как говорят учёные, может быть жизнь, если система Эос окажется мёртвой, — все эти дети умрут. Не сразу, нет. У нас хватит ресурсов на несколько лет. Но когда ресурсы кончатся, кончатся и они.