Никаких попыток изучить. Никаких переговоров. Взрыв реактора без предупреждения. При обнаружении огромного золотого пирамидоидального корабля, который движется без видимых двигателей и не отвечает на запросы, — та же процедура. При обнаружении колоссального космического корабля, облепленного статуями так, что он напоминает храм Аэлларина, и оснащённого тараном в носовой части, — даже не раздумывать. Взрывать.

Таких примеров в её списке было много. Слишком много для айтерри, который никогда не покидал Аэтрис. Я слушал и думал: откуда она знает? Как можно предсказать такие вещи? Я был одним из тех, кто готовился к первому контакту годами, — и ни один из сценариев, которые мы отрабатывали, даже близко не походил на то, что она зачитывала. А она зачитывала так, будто знала наверняка. Будто кто-то уже встречал всё это до нас.

Под конец она закрыла файл и посмотрела на меня.

— Этот список, капитан, не для истории. И не для экипажа. Он для вас. Вы единственный, кто будет знать его содержание. Если вы увидите что-то из этого списка — вы не будете думать. Вы будете действовать. И пусть Аэтра простит вас, если вы ошибётесь. Но если вы не ошибётесь — она, возможно, спасёт всех нас.

Теперь, восемь лет спустя, я стоял на мостике «Рассвета» и смотрел на гигантскую станцию с эфирным ядром в центре.

Один за другим я прокручивал в голове те безумные сценарии, записанные в секретном файле, и ни один не совпадал с тем, что я видел сейчас. Это сооружение не было в списке. Оно было чем-то другим — тем, о чём нас не предупредили. То ли потому, что о нём не знали, то ли потому, что знали, но сочли безопасным. Я не мог решить, пугает меня это или успокаивает.

Мы удалились от станции на безопасное расстояние — и только тогда я объяснил причину моих действий моим четверым офицерам, имевшим допуск к секретной информации. Им я и зачитал приказ Совета Вечных. Не весь — только ту часть, которую мне разрешили раскрыть на такой случай: при обнаружении неопознанного рукотворного объекта, не реагирующего на протоколы первого контакта, «Рассвету» предписывалось отойти, зафиксировать координаты и ни при каких обстоятельствах не пытаться исследовать его самостоятельно.

Когда станция окончательно скрылась с радаров, мы развернулись и направились к цели нашего путешествия — к планете, которую ещё на Аэтрисе, задолго до нашего старта, назвали Эйреной. Имя выбрали астрономы Вэль-Тарина, и, как оказалось позже, выбрали идеально. Эйрена на древнем айтеррийском означало «покой». Мир, который ждал нас, оправдывал это имя с первых же кадров.

Четыре континента раскинулись по поверхности планеты, и каждый из них отличался от соседа. Где-то преобладали густые леса, уходящие на сотни километров вглубь суши. Где-то — бескрайние степи с травами выше роста айтерри. Где-то вставали горные хребты, чьи вершины терялись в облаках, а на склонах лепились редкие рощи. Имелись и пустыни — не такие обширные, как Великая Соль на Меридии, но достаточно жаркие, чтобы напомнить нам, что этот мир не рай, а просто другая планета со своими законами. Северный континент, небольшой и расположенный прямо на полюсе, был покрыт снегом и льдом — единственное место на Эйрене, где царил холод.

Состав воздуха, по данным спектрометров, оказался практически идентичен аэтрисианскому: азот, кислород, водяной пар, следы углекислого газа — всё в тех же пропорциях, что и дома. Можно было выходить без скафандров. Можно было дышать. Но климат на Эйрене был заметно жарче, чем на Аэтрисе. Не тропический ад — скорее бесконечное лето, ровное и влажное, без привычной смены сезонов. Умеренных широт здесь не существовало вовсе — только за счёт особенностей рельефа, высокогорных плато и глубоких долин можно было найти места, где жара отступала и воздух становился прохладнее. Но таких зон было немного.

Отправив развёрнутый доклад в сторону родной системы — он будет идти до Аэтриса четыре года, — и оставив несколько спутников на орбите для наблюдения и связи, экипаж начал подготовку к посадке. Это решение далось мне нелегко, но выбора уже не оставалось.

В первоначальном плане «Рассвет» вообще не должен был приземляться на планету. Мы были исследовательским судном, а не десантным транспортом. Наша задача состояла в другом: выйти в систему, провести картографирование всех небесных тел, составить детальные карты поверхности, взять пробы атмосферы дистанционно, развернуть сеть автономных зондов и после года наблюдений отправиться обратно. Корабль проектировали для космоса — его трёхсотметровый корпус, рассчитанный на межзвёздные перегрузки и длительное торможение, не предназначался для того, чтобы лежать на твёрдой поверхности под силой тяжести. У нас не было посадочных опор, способных выдержать такую массу после восьми лет износа. У нас не было двигателей, рассчитанных на взлёт из гравитационного колодца. Мы были птицей, которая умеет летать, но не умеет садиться — и уж тем более не умеет взлетать с земли.