Но учёные Вэль-Тарина, проектировавшие «Рассвет», всё-таки учли вероятность нештатных ситуаций — тех самых, которые не описываются в инструкциях, потому что никто не хочет думать, что они случатся. Корабль мог совершить аварийную посадку. Один раз. Эфирное ядро, работающее на пределе, позволяло компенсировать массу настолько, чтобы опустить трёхсотметровую махину в атмосферу, пройти через нагрев, погасить скорость и мягко — насколько это вообще возможно для такого гиганта — коснуться поверхности. После этого ядро отключится. Реакторы перейдут в режим минимального энергопотребления. Двигатели, которые восемь лет толкали нас через пустоту, больше никогда не запустятся. «Рассвет» навсегда останется там, где сядет.

Это был билет в один конец. Мы знали это, когда принимали решение. И всё же другого пути у нас не было. Орбитальных запасов хватило бы ещё на год, может, на полтора — но дальше начинался голод. А внизу, под нами, была планета. Живая. Тёплая. С воздухом, которым можно дышать. С водой, которую можно пить. С землёй, на которой можно выращивать пищу. Мы не могли оставаться на орбите вечно. Мы должны были сесть — или умереть.

Я отдал приказ. Экипаж занял места согласно аварийному расписанию. Пилоты — к пультам управления. И мы начали спуск.

***

Интерлюдия: Саар из Зелёных Глаз

Саар помнит войны.

Он помнит, как горели хижины Восточного Народа, когда воины Зелёных Глаз пришли за женщинами. Помнит крики матерей, чьих детей уводили в рабство, и вкус жареного мяса харров после победы, когда пленников ещё не добили, а только связали и бросили у костра. Помнит набеги Северного Племени — те приходили перед сезоном дождей, быстрые и безжалостные, как степной огонь, и Саар дважды терял кровь, защищая пастбища. Помнит, как его отец, вождь Зелёных Глаз, говорил ему: «Если видишь чужих — бей первым. Если не бьёшь — умрёшь».

Поэтому то, что происходит сейчас, кажется Саару невозможным.

После того как небесный огонь прочертил дыру в облаках и упал за холмами, шаманы вышли из своих хижин и объявили вещь, от которой даже старейшины лишились дара речи. Боги, сказали они, разгневаны. Боги спустились с небес, чтобы судить народ. Боги здесь. И народ — впервые на памяти Саара, на памяти его отца, на памяти отца его отца — не схватился друг с другом, а собрался вместе.

Десятки племён двинулись к месту падения. Десять тысяч мужчин, женщины с дарами позади, дети, которые ещё не понимают, что происходит, но уже чувствуют страх взрослых. Это не армия — никто не идёт в боевом строю. Это священное шествие. Каждое племя несёт дары: вяленую рыбу с южных отмелей, шкуры харров, мясо тех же харров — крупных рогатых зверей степей, которых у народа Зелёных Глаз считают достойной жертвой высшим силам. Другие племена несут то же самое. Никто не спорит, чей дар лучше. Никто не пытается обойти соседа. Все идут молча.

Саар смотрит на шаманов впереди. Их головные уборы из перьев степной птицы дрожат на ветру, но сами шаманы не дрожат — или делают вид, что не дрожат. Воины держат копья опущенными, остриями в землю это знак, который Саар понимает без слов, знак того, что сейчас никто не собирается убивать. Другие племена делают так же. Все смотрят не по сторонам, а вверх, будто боятся, что с неба сойдёт ещё один знак — ещё один огненный луч, или гром без молнии, или что-то третье, чему нет названия. Саар тоже смотрит вверх. Саар тоже боится, но Саар не показывает. Саар — воин.

Они выходят на поляну через день пути, когда солнце уже начинает снижаться к холмам. Саар видит это первым, потому что Зелёные Глаза всегда идут впереди, — такова их доля среди племён. И то, что Саар видит, заставляет его остановиться.

Перед ними стоит стена из прозрачной плёнки. Она переливается на солнце, как вода в ручье, но не течёт. За ней — огромный дом богов. Нет, не дом. Крепость. Храм. Небесная утроба, из которой, по словам шаманов, вышли боги и в которую они вернутся, когда свершится суд. Саар не знает таких слов. Саар видит только огромную белую глыбу, не похожую ни на что земное, — гладкую, как речной камень, но высотой с холм.

Никто не решается подойти первым. Даже шаманы медлят. Тогда один из воинов Степного Народа, молодой и глупый, как все молодые, делает шаг вперёд. Саар думает: сейчас он умрёт. Саар думает: прозрачная плёнка разрежет его, как нож разрезает шкуру харра. Но воин проходит сквозь неё. Останавливается по ту сторону. Оглядывается. Живой.

И тогда все понимают: это граница. Не оружие. Священный круг, в который можно войти.

И тут начинается самое страшное.

Шаманы не знают, чего хотят небесные существа. Никто не знает. Совет старейшин, собранный у подножия дома богов, говорит долго, но не приходит ни к чему. И тогда в ком-то просыпается старая память. Раз пришли высшие — их надо умилостивить. Так было всегда. Так было с духами предков, с духами холмов, с духами степного огня — всем им приносили жертвы. Почему боги должны быть иначе?