Я кивнул, делая вид, что удовлетворился ответом. Но внутри у меня всё пело. Значит, так они это подали. Дьявол — причина войны. Великие Дома — просто жертвы, которые ошиблись и заплатили за это кровью. Ни слова о том, что Дома годами копили армии и делили планету задолго до моего появления. Ни слова о том, что война началась не из-за меня, а из-за их жадности, их амбиций, их страха перед Советом. Я был просто удобной фигурой. Громоотводом. Тем, на кого можно повесить всё.

Позже я расспрашивал отца. Он не любил говорить о войне — сам не воевал по здоровью, но много слушал. От него я узнал про новые законы, про то, что «раньше-то каждый Дом свою армию держал, как государство в государстве, а теперь — попробуй, сунься». Про то, что налоги подняли, но «это справедливо, потому что заводы-то теперь на всех работают, а не на кучку богатеев».

Я собирал картину по кусочкам. От родителей. От соседей. От обрывков радиопередач. И постепенно передо мной вырисовывался новый мир. Не тот, который я оставил, умирая на руках Сильваны. И не тот, который рушился десять лет подряд. А третий. Послевоенный. Сшитый из крови и реформ. Ещё хрупкий. Ещё не устоявшийся. Но живой и дышащий.

Телефон я стащил на третий день после того, как вернулась память.

Отец хранил старую модель в ящике стола — тяжёлый кирпич с потрескавшимся корпусом и экраном, который загорался не с первого раза. Он включал его редко, только по работе. Мать свой давно разбила и не спешила чинить — говорила, что без телефона спокойнее. Я дождался, пока оба уйдут — отец в мастерскую, мать в пекарню, — выдвинул ящик, забрался с ногами в старое кресло и впервые за пять лет вышел в сеть.

Пальцы не слушались. Детская моторика — та ещё пытка, когда тебе нужно пролистывать страницы, а подушечки пальцев промахиваются мимо значков. Но через несколько минут я уже читал. Сначала — просто заголовки. Потом — статьи. Потом — сводки указов, выложенные Советом в открытый доступ. Я читал и чувствовал, как внутри разливается странное, горькое удовлетворение. Сильвана не просто справилась. Она перекроила мир.

Первое, что бросилось в глаза, — тишина. Не в буквальном смысле, но в новостях больше не мелькали названия частных армий. Раньше каждая вторая сводка пестрела отчётами о манёврах Домов, о закупках вооружения, о стычках на границах зон влияния. Теперь — ничего. Я пролистал несколько страниц, прежде чем нашёл причину: частные армии урезали. Десять тысяч штыков на самый крупный Великий Дом — и ни айтерри больше. Остальным — ещё меньше. Любой, кто попытается набрать больше, потеряет статус и активы. Просто. Доходчиво. Невозможно обойти. Дальше шла статья о национализации оружейных заводов. Я вчитался внимательнее. Тяжёлое вооружение — танки, артиллерия, боевые самолёты, ракеты — теперь производилось только с участием Совета. Домам оставили квоты: лёгкое стрелковое, миномёты, пулемёты. Ни одного самолёта. Ни одной ракеты «земля-земля» или «воздух-земля». Журналист возмущался — мол, это удушение промышленности, Дома не могут защитить свои заводы. Я усмехнулся. Могут. Просто теперь им придётся просить защиты у Совета, а не разворачивать собственные воздушные флоты.

Я листнул дальше. Технологии. Отдельная статья с грифом «аналитика» объясняла, что любая разработка с военным потенциалом отныне принадлежит Валинору. Создал что-то, что может стрелять, взрываться или летать? Будь добр — передай Совету. Тот либо выкупит, либо лицензирует, либо просто заберёт. Автор статьи назвал это «концом эпохи частных инноваций» и мрачно предрекал застой. Я только хмыкнул. Конец эпохи «ГравТеха» — вот как это называлось. Кайран Таэллин стал последним, кто построил частную военную монополию. Второго такого Совет не допустит. Я перескочил на другую статью — про космос. Патентная система. Каждый корабль, каждый спутник, каждый орбитальный проект теперь требовал одобрения Валинора. Автор жаловался на бюрократию, на то, что «частная инициатива в космосе задушена». А я вспоминал, как мятежники захватили «Колыбель». Как переоборудовали её в огневую точку. Как сбрасывали «Первопроходцы» на города. Пусть лучше бюрократия. Бюрократия не убивает.

Дальше шли налоги. Я нашёл старую статью, датированную вторым годом после войны, — видимо, одну из первых, где объясняли новую систему. Прогрессивная шкала. Раньше Дома платили символические суммы — жест доброй воли, не больше. Теперь — полную цену. Чем больше доход, тем выше ставка. Журналист сухо перечислял цифры, а я представлял, как бухгалтеры старых династий пересчитывали бюджеты и хватались за голову. Уклонение от налогов приравнивалось к государственной измене — отдельная строка, которую я перечитал дважды. Серьёзно. Они действительно это сделали.

Я пролистнул ещё несколько страниц и наткнулся на заметку о СГП — короткую, почти незаметную среди громких заголовков. «Все исследовательские центры перешли под контроль Совета. Наука служит планете, а не Домам». Сухо. Но я-то знал, что за этим стоит. Я помнил, как создавался СГП. Как я уговаривал, давил, подкупал. Как Ариман Феррон скрежетал зубами, внося свои сто миллиардов. Теперь это принадлежало не мне, не Домам — всем.