— Они убьют каждого жителя столь любимого вами Валинора. До последнего смертного. До последнего Благословленного. А в конце они убьют себя. И тогда — тишина. Вечная тишина. Никаких войн. Никакой боли.

Я перевёл взгляд с одного лица на другое. Сигрид. Элиан. Рейна. Все они. Десять бессмертных, которые думали, что загнали дьявола в угол.

— А я убью вас.

И я прыгнул.

Первый — Маддок. Самый молодой, самый горячий. Он бросился вперёд, не дожидаясь остальных, и его барьер вспыхнул перед ним стеной. Я не стал пробивать. Я нырнул под него, пропуская силовую волну над головой, и на мгновение оказался прямо перед ним. Мой кулак, усиленный остатками Дара, коснулся его щита — не чтобы сломать, просто чтобы почувствовать. И прежде чем он ответил, я уже оттолкнулся и ушёл вбок.

Второй — Рейна. Она ждала меня с другой стороны, вскинув руку для молнии. Я не дал ей закончить — телекинезом рванул камень у неё из-под ног. Не чтобы сбить — просто заставить пошатнуться. Она потеряла равновесие на долю секунды, и в эту долю секунды я коснулся её плеча. Легко. Как ребёнок, догоняющий в салки. И ушёл дальше.

Третьего я коснуться не успел. Потому что она прыгнула.

Сильвана не бегала за мной, как остальные. Она ждала. И когда я замедлился — всего на мгновение, чтобы перевести дыхание, — она прыгнула. Её ладонь сомкнулась на моём черепе, и мир перевернулся. Ноги оторвались от земли. Я завис в её хватке, беспомощный, как тряпичная кукла. Детская кость затрещала под стальными пальцами.

— Закончили, — сказала она.

Она сжала пальцы.

Хруст.

***

Освальд.

Так меня назвали в этот раз. Маленький городок на севере — даже не город, скорее большая деревня. Узкие улочки, скрипучие ставни, запах свежего хлеба из пекарни моей новой матери. А мой новый отец чинит мебель в мастерской за домом, и по вечерам я слышу, как он насвистывает что-то старое, довоенное. Он никогда не был на фронте — слишком слабое здоровье не позволило. Наверное, это спасло ему жизнь.

Мне пять лет. И я снова учусь быть собой.

Странное чувство — помнить две с половиной тысячи лет, но не помнить, как завязывать шнурки на ботинках, которые мама купила вчера. Пальцы не слушаются. Не потому что детские — просто тело ещё не моё. Или я ещё не его.

По утрам я просыпаюсь и несколько секунд лежу, глядя в потолок, пытаясь понять, кто я сегодня. Таргил? Эррик? Рейк? Осирис? Нет. Освальд. Маленький мальчик с севера. У него есть мама, которая печёт хлеб, и папа, который чинит мебель. У него есть комната с деревянными игрушками и окно, выходящее на улицу. Он — я. Но я — не совсем он.

Память вернулась не сразу. Сначала были обрывки — лицо Сильваны в дыму, хруст собственного черепа, детский смех, разносящийся над пустым полем. Потом — целые пласты: война, Лиссен, охота. Потом — всё остальное. Асмунд. Аранэль. Первая жизнь в лесу у подножия гор. Это как собирать рассыпанную мозаику, только фрагменты — это жизни, и каждая болит по-своему.

Вчера последний кусок встал на место. Я вспомнил всё. И всю ночь пролежал без сна, слушая, как за стеной тикают часы и как отец храпит в своей мастерской — он иногда засыпает прямо там, уронив голову на верстак. Я не плакал. Просто смотрел в потолок и перебирал воспоминания, как старые фотографии — выцветшие, потрескавшиеся, но всё ещё мои.

А утром я выдохнул. Сильвана справилась.

Я узнал это не сразу. Никто не говорил о войне прямо — здесь, на севере, вообще не любят громких слов. Но дети умеют задавать вопросы. А взрослые, если спрашивать невинно, глядя снизу вверх широко раскрытыми глазами, забывают, что перед ними не просто ребёнок.

— Мам, а кто такой архипредатель?

Она замерла над кастрюлей. Потом вытерла руки о фартук и села рядом.

— Откуда ты это слово взял?

— По радио говорили. И на улице мальчишки шептались. Его убили, да? Того, кто войну начал?

Мать долго молчала. Потом вздохнула — так, как вздыхают о вещах, которые слишком тяжелы, чтобы объяснять пятилетнему.

— Никто не знает его имени, или просто все боятся его называть. Дьявол, как его называли солдаты. Он был... чудовищем. Говорят, он умел сжигать танки голыми руками и смеялся, когда убивал. Дома призвали его — те самые, старые, которые до войны всем заправляли. Думали, он будет их оружием. А он вырвался на свободу. И началась резня.

— А дома? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Нет, — сказала она твёрдо. — Ты не думай. Это не Дома устроили войну. Это всё он. Архипредатель. Дома просто... ошиблись. Доверились не тому. Многие из них потом сами погибли, защищая Валинор.