Доминик медленно опустил руку. В командном пункте повисла тишина — только дрожал потолок да гудела лампа под потолком. Офицеры ждали. Лейтенант у дальней стены зачем-то расстегнул воротник.

— Вот же ***, — сказал Доминик.

***

Аэлларин

Первое моё появление я выбрал специально. Город, который уже почти захватили. Защитники мобилизовывали женщин, стариков, подростков — всех, кто мог держать оружие, — и отправляли их на смерть, чтобы хоть как-то выполнить приказ командования и продержаться ещё час или два. Я смотрел на это и думал: вот он, итог моей системы. Моей цивилизации. Женщины с винтовками, идущие в штыковую против танков.

Я вышел на окраину, где противник прорвал внешнее кольцо. Вокруг горели дома, дымились воронки, пахло гарью и кровью. На меня не сразу обратили внимание — какой-то ребёнок среди руин. А потом я начал.

Честно скажу: в таких масштабах я применял свои способности впервые. До этого были базы, штабы, точечные удары. Здесь же — целая армия. Танки, пехота, артиллерия. Я выставил сильнейший щит, какой только мог, и пошёл вперёд.

Первое попадание из танкового орудия я даже не заметил — щит только мигнул. Второе — тоже. На пятом мне поплохело. Щит затрещал, нервы обожгло кипятком.

Пришлось менять тактику. Я перестал изображать из себя неприступную крепость и начал двигаться. Телепортация — моё главное преимущество. Они стреляют по тому месту, где я был секунду назад, а я уже там, где они не ждут.

Алгоритм получился простой. Прыжок под резонансный щит — они всегда думают, что он их защищает от всего. Уничтожить всё живое под щитом. Прыжок к следующему. Повторить. Если устал — отойти, отдышаться пару минут, переждать, пока Дар восстановится. И снова в бой.

К исходу третьего часа армия противника перестала существовать как организованная сила. Танки горели. Пехота отступала, бросая орудия. Я стоял посреди дымящегося поля и тяжело дышал. Детское тело не справляется с такими нагрузками — в груди саднило, будто я пробежал марафон. Но я был жив. И меня заметили.

Но тут возникла проблема. Проблема, которую я не предвидел, когда составлял план. Любой айтерри, вне зависимости от Дара — за исключением разве что Вечных, — относится к Вечным с трепетом. Их здесь считают детьми богини Аэтры. Не метафорически — буквально. Прикоснуться к Вечному без разрешения — святотатство. Угрожать ему — немыслимо. Отправить его на войну — преступление перед богами.

И вот представьте: появляется семилетний мальчик с силой Вечного. Первая реакция любого Дома — не «отправим его на фронт», а «спрячем, запрём, окружим заботой и будем молиться, чтобы он выжил и дал потомство». Вечный ребёнок — это не оружие. Это актив. Наследник. Тот, кто через тысячу лет будет править Домом. Тот, чьи дети унаследуют его силу. Рисковать таким — безумие.

Именно поэтому мне пришлось знатно постараться, чтобы меня боялись не только враги, но и нынешние союзники. Я не мог позволить им увидеть во мне ребёнка, которого нужно оберегать. Я должен был стать исчадием ада. Чем-то, что хочется запереть не в золотой клетке, а в бетонном бункере — и молиться, чтобы оно не выбралось.

«Ребёнок не выдержал ужасов войны и сошёл с ума» — так обо мне говорили. Сначала шёпотом, потом вслух, потом в докладах. Это была идеальная маска. Сумасшедший не отвечает за свои поступки. Сумасшедшего не судят — сумасшедшего боятся.

Под этой маской я творил самые настоящие зверства. Такие, которые, боюсь, не смогу забыть никогда.

Я сжигал айтерри заживо. Не только врагов — союзников тоже, если они попадались под горячую руку. Причины всегда находились. «Они меня обидели!» — кричал я, и мои детские глаза наполнялись слезами, пока очередной офицер, посмевший мне перечить, корчился в огне. «Он точно был нашим врагом! Правда-правда — оправдывался я, когда меня спрашивали, зачем я убил патруль, не успевший отдать мне честь. «Я хотел посмотреть, чем кровь Смертного отличается от крови Благословленного!» — говорил я, размазывая красное по пальцам, и улыбался. По-детски. Искренне.

Но зато я смог отомстить Дому Виталис — самым большим убийцам в истории. От их болезней умерло сто двадцать миллионов человек. Сто двадцать миллионов! Когда за всю войну погибло триста. Я вырезал их верхушку. Всех, кто принимал решение о создании вируса. Всех, кто отдавал приказы. Всех, кто молча соглашался. Я не оставил никого.

После такой потери мои нынешние «союзники» стали меня ненавидеть. Не бояться — именно ненавидеть. Потому что я обходился им дороже, чем если бы меня с ними не было. Каждая моя операция приносила победу — но такой ценой, что они уже не знали, радоваться ей или проклинать. Война, медленно затихавшая последние три года, разгорелась вновь. И виноват в этом был я. Что ж. Именно этого я и добивался.