Когда-то, в первых жизнях одарённого, Дар рос от воплощения к воплощению. Первая жизнь — я едва мог усилить тело. Пятая — держал слабый щит. Двадцатая — уже метал силовые волны. К тому времени, когда я умер Осирисом, я мог в одиночку разогнать армию Великого дома. Но потом рост остановился. Я так не стал Вечным и приблизился к своему пределу. Дар просто перестал расти, будто упёрся в невидимую стену, которую невозможно было ни обойти, ни пробить.

Я не знал, в чём причина. Возможно, дело было в духовном пределе — в чём-то, чего мне не хватало как личности. Возможно, сама вселенная поставила блок на мою силу. А возможно, я просто исчерпал свой потенциал и дальше начиналась terra incognita, для которой я ещё не созрел. Как бы то ни было, факт оставался фактом: С каждой новой жизнью мои способности больше не меняются.

Я покинул Таллен ночью. Мне были не нужны ни поезда, ни самолеты. Я просто исчез из своей комнаты и появился за городской стеной. Исчез снова — оказался на холме. Снова — на опушке леса. Телепортация выжигала силы, но я восстанавливался за десяток минут. Новое тело было молодым, жилистым, и Дар в нём гудел, как перетянутая струна.

К утру я был уже за сотню километров от Таллена. К вечеру — на границе территории Совета. Ещё день — и я стоял на окраине Эльдарина, глядя на его шпили в лучах заката. Город почти не изменился — только на крышах пусковые установки ПВО, да на улицах можно было легко заметить военных.

Я прошёл мимо охраны, не привлекая внимания. Телепортация на короткие дистанции невидима для глаза — моргнул, и ты уже в другом месте.

Сильвану я нашёл в том же кабинете, где когда-то работал сам. Она сидела за столом, заваленным картами и сводками, и выглядела так, будто не спала несколько суток. Когда я вошёл, она подняла глаза. И замерла.

Она узнала меня не сразу. Смотрела долго, изучающе. А потом её губы дрогнули.

— Ты обещал вернуться через пятнадцать лет, — сказала она.

— Планы изменились.

***

Интерлюдия Сильваны:

Я смотрела на него и не верила.

Семь лет. Ему было семь. Он был ниже стола, за которым я работала, и выглядел как обычный ребёнок — худой, с острыми коленками и спутанными волосами. Только глаза были не детскими. Они смотрели на меня так же, как тогда, в нашей спальне, перед его смертью. Спокойно. Оценивающе. С тем же тяжёлым знанием, которое он носил в себе веками.

Я не знала, что сказать. И я почувствовала стыд. Жгучий, липкий стыд. Потому что он оставил мне мир, а я не смогла его удержать.

Он заговорил первым.

— Рассказывай.

Не «здравствуй». Не «я скучал». Просто «рассказывай». Как будто мы были на заседании Совета, и мы не расстались на тяжелые семь лет.

И я рассказала. Всё. Без прикрас, без попыток оправдаться. Как Дома начали грызться ещё при мне — сначала тихо, через сделки и союзы, потом громче, через ультиматумы. Как я пыталась давить через Совет, через экономические рычаги, но каждый раз натыкалась на глухую стену. Как Кесс стал ловушкой, и две тысячи бойцов Пламени Аэтры сгорели в огненной западне. Как Хальвар собрал остатки ордена и пошёл на Коррин — и как «Первопроходец» упал с орбиты на город, который мы уже взяли. Как мы потеряли «Колыбель», а с ней — пять кораблей. Как я объявила массовый набор и строила армию с нуля, но годы уходили, а война всё пожирала и пожирала. Как появилось ядерное оружие. Как пошли эпидемии.

Я говорила и чувствовала, как каждое слово ложится камнем в пустоту между нами. Он слушал молча, не перебивая. Его лицо не менялось — ни удивления, ни гнева, ни боли. Только холодное, спокойное внимание.

Когда я закончила, он долго смотрел в стену. Молчание длилось, наверное, минуту. А потом он сказал то, чего я не ожидала.

— Это моя вина.

Я открыла рот, чтобы возразить — «ты не мог знать», «это не ты начал войну», «ты сделал всё, что мог», — но он поднял руку. Детскую, маленькую ладонь с обломанными ногтями. И я замолчала.

— Я построил систему, которая держалась на мне. На моём знании. На том, что я всегда был на шаг впереди. Я думал, что оставил тебе достаточно инструментов. Совет. Орден Пламени. СГП. Я думал, ты справишься. И ты справилась. Ты продержалась дольше, чем продержался бы любой другой. Но система была гнилой с самого начала. Я просто не хотел этого замечать.

Он снова замолчал, потом добавил — тише, как будто эта мысль пришла ему в голову только сейчас:

— И Вечные. Мы. Те, кого тысячами лет почитали как избранников богов. Мы забыли, что власть не даётся просто так. Что её нельзя просто иметь — её нужно держать. Каждый день. Каждый час. Потому что всегда найдётся тот, кто захочет отнять её себе. Мы слишком привыкли к поклонению. Привыкли, что перед нами кланяются, называют сынами Аэтры, просят благословения. Мы поверили, что так будет всегда. Что поклонение — это данность. А поклонение было лишь тонкой плёнкой. Под ней всегда было другое. Страх, зависть, расчёт, гордыня. Эгоизм оказался сильнее любого воспитания. Ты можешь вырасти в храме, читать молитвы трижды в день, поститься, жертвовать. Но рано или поздно ты просто сломаешься. И плевать, сколько у тебя за спиной веков традиций.

Я слушала его и не знала, что сказать. Потому что он был прав. И от этой правоты было гадко.