То, что она успела передать, заставило биологов поперхнуться. В пробах воды обнаружились сложные органические молекулы. Не жизнь — но шаг к ней. Вторая «Игла» пошла глубже и зафиксировала кое-что ещё: хемосинтез. На дне океана, вокруг гидротермальных источников, существовали целые колонии микроорганизмов, питавшихся не светом, а химической энергией минералов. Первая внеземная жизнь, найденная айтерри.

Параллельно со всем этим мы развернули на дальних рубежах систему раннего обнаружения. Два десятка беспилотных телескопов, разбросанных по самым окраинам системы — за орбитой Тартара, в облаке Оорта, в пустоте между планетами. Мы назвали проект «Глаза Аэтры».

Каждый телескоп был автономным аппаратом размером с грузовик, оснащённым собственным эфирным ядром для стабилизации и маломощным ионным двигателем для коррекции орбиты. Они висели в темноте, всматриваясь в межзвёздное пространство, и передавали данные на «Колыбель» через цепочку ретрансляторов. Если в систему войдёт что-то крупнее песчинки — мы узнаем об этом.

Двадцать телескопов на всю систему — это было катастрофически мало. Я понимал это. Военные понимали. Совет понимал. Но даже так мы видели больше, чем когда-либо раньше. И число «Глаз» будет только расти. Я уже заложил в бюджет следующего года расширение сети до полусотни. А потом — до сотни. А потом — сколько потребуется.

Если кто-то придёт к нам из-за звёзд, я хочу встретить их не с закрытыми глазами. Двадцать глаз — это мало. Но это лучше, чем ничего.

Но по-настоящему тихо в зале Совета стало не после Мороса, а после того, как поисковые зонды завершили картографирование Внутреннего пояса и передали данные по одному конкретному астероиду.

Он был огромен. Пятьсот километров в диаметре — не просто астероид, а настоящий планетоид, один из крупнейших объектов пояса. Мы знали о нём и раньше, но не придавали значения — мало ли каменных глыб болтается между орбитами? Всё изменилось, когда спектрометры показали состав.

Почти половина массы этого исполина состояла из эфира. Не вкраплений, не жил — целые пласты, пропитанные элементом насквозь, как губка. По предварительным подсчётам, в этой одной глыбе содержалось около пятидесяти процентов всего эфира, обнаруженного в обследованной нами системе. Пятьдесят процентов. В одном астероиде.

Мы назвали его Сердцевиной.

Когда Таллинар Вэйн — он всё ещё возглавлял научный департамент СГП, хотя уже едва ходил — огласил цифры, в зале Совета повисла такая тишина, что я слышал, как скрипят перья у секретарей. Потом поднялся шум. Все говорили одновременно. Фрейя требовала немедленно отправить к Сердцевине всё, что у нас есть. Хальвар предлагал построить там огромную крепость, чтобы никто из Домов не посмел сунуться. Сильвана молчала и смотрела на меня. Я тоже молчал.

Потому что я уже понял: Сердцевина — это не просто ресурс. Это приз. Тот, кто будет контролировать Сердцевину, будет контролировать весь эфир в системе. А значит — всю космическую программу. Все щиты. Все двигатели. Всё.

Я не знал, сколько времени у нас есть, прежде чем Дома узнают. Но я знал, что как только они узнают — начнётся гонка. И гонка эта будет страшнее любой войны, которую видел Аэтрис.

Mass Effect. Глава 9.

Я проснулся до рассвета.

Тело больше не слушалось так, как раньше. Пальцы дрожали, когда я попытался сжать их в кулак, — мелкая, противная дрожь, которую я не мог унять. Дар откликался с задержкой: я потянулся к нему мысленно, и лишь спустя долгую секунду в груди потеплело. Раньше он вспыхивал мгновенно, как удар сердца. Теперь — как эхо. Слабый, далёкий, гаснущий.

Я знал, что это значит. Прошло шестьсот лет. Пора. Всё, что я мог сделать в этой жизни, я сделал. Остальное — когда я вернусь.

Дверь открылась без стука. Сильвана.

Она вошла тихо, как всегда, но я видел: внешнее спокойствие даётся ей с трудом. Глава Совета, Железная Леди, моя жена — она держала спину прямо и подбородок высоко, но в её глазах, где-то глубоко, пряталась тревога. Она знала. Она была единственной, кому я рассказал правду о перерождениях, и теперь несла это знание как тяжесть.

— Они уже здесь, — сказала она. Голос ровный, но я слышал натянутую струну под ним. — Хальвар, Фрейя, Элиан, Каэл. Ждут в приёмной.

Я кивнул. Она помедлила мгновение, глядя на меня, потом вышла, чтобы позвать их.

Хальвар вошёл первым. Старый, мудрый, спокойный — он был скалой, о которую разбивались волны политических бурь больше тысячи лет. Фрейя — за ним, подтянутая, собранная, военная до мозга костей. Элиан Торн, сухой и внимательный, из тех, кто проверяет каждую запятую в документах. И наконец Каэл Рейнар — Благословленный, сильный, молодой по сравнению с остальными, но уже утверждённый Советом как кандидат на пост главы Пламени Аэтры.

Они встали полукругом у моей постели. Никто не садился. Никто не говорил первым.

Я заговорил сам.