Удешевление эфира запустило цепную реакцию. «ГравТех» Кайрана смог нарастить производство щитов. «Молнии» и «Циклопы» перестали быть штучным товаром и пошли в серию. А на орбите тем временем росла «Колыбель».

Так мы назвали нашу орбитальную станцию. Я настоял на том, чтобы она не была похожа на те жестянки, что рисовали в первых проектах. Никаких цилиндров, никаких труб, никаких «научных сараев», как я их называл на заседаниях. Если мы строим форпост — он должен выглядеть как форпост. Не просто местом для работы, а символом. Тем, что увидят наши дети. И тем, что увидят гости, если они когда-нибудь сюда доберутся.

Она имела форму алмаза — точнее, двухсотметрового октаэдра, собранного из композитных панелей и усиленного титановыми балками. Огромная, сверкающая в лучах Аэтры конструкция, медленно вращающаяся на орбите. Издали она действительно напоминала драгоценный камень. Вблизи же были видны ряды щитовых эмиттеров, стыковочные узлы, антенны связи и панорамные иллюминаторы, за которыми угадывались огни жилых отсеков.

Щиты работали круглосуточно. Реактор мощностью в пятьсот мегаватт питал исключительно барьеры. Десятки эмиттеров, разбросанных по всей поверхности, создавали многослойную стоячую волну, способную держать удар микрометеорита, обломка спутника или, теоретически, даже целенаправленное попадание ракеты. Проверять, к счастью, пока не пришлось.

Но «Колыбель» была не только крепостью и лабораторией. Она была ещё и отелем. Возможно, самым дорогим отелем в истории. Каждый день сюда прилетали десятки айтерри — богатые бездельники из Великих Домов, промышленники, молодожёны, журналисты. Билеты стоили бешеных денег и были расписаны на годы вперёд. Главной забавой были полёты в открытом космосе — несколько часов за пределами станции, в лёгком скафандре, с опытным инструктором. Ты висишь в пустоте, держишься за поручень и смотришь на Аэтрис, раскинувшийся под тобой. Говорят, это стоит каждого таланта.

Врачи не рекомендовали задерживаться на станции дольше двух недель. Невесомость разрушала кости, ослабляла мышцы, смещала жидкости в организме. Смертные страдали сильнее Благословленных, но даже маги после месяца на орбите возвращались вниз с трудом. Разработка искусственной гравитации велась активно — эфирные ядра в теории могли создавать постоянное поле тяготения внутри отдельных отсеков, но пока это требовало слишком много энергии и слишком тонкой настройки резонаторов. Таэллин обещал решить эту проблему. Я не торопил. Всему своё время.

Тем временем на орбитальных верфях «Колыбели» заложили новый тип корабля. Если восьмидесятиметровый «Левиафан» был большой, но неповоротливой рабочей лошадкой, способной таскать грузы на орбиту и обратно, то новый аппарат при своих ста метрах длины являлся уже настоящим межпланетным кораблём. Мы назвали его «Первопроходец».

Полезная грузоподъёмность у него была минимальной. Всё полезное пространство занял мощнейший реактор, какой только можно было впихнуть в этот объём, — газофазный, на быстрых нейтронах, с прямым преобразованием энергии. Остальное место отводилось на корабельный щит, эфирное ядро и систему ускорительных колец, что разгоняли рабочее вещество до субсветовых скоростей и выбрасывали его из сопла ослепительной струёй. Это был уже не химический двигатель, не эфирно-гравитационный манёвр, а нечто третье — гибрид технологий, родившийся из дешёвого эфира и накопленного опыта.

В итоге из всего стометрового корабля на долю экипажа оставалось лишь пространство размером с двухкомнатную квартиру да центр управления. Никаких пассажирских кают, никаких грузовых трюмов, никакого комфорта. Четыре человека — командир, пилот, инженер, связист. Всё остальное — машина.

Но эта машина могла то, чего не мог ни один другой корабль нашего флота. «Первопроходец» мог спокойно летать по всей системе — от Внутреннего пояса до дальних ледяных спутников. Мог садиться на малые тела — астероиды, луны, карликовые планеты, — используя эфирное ядро для компенсации гравитации и субсветовые двигатели для точного манёвра. Мог нести на борту десантную группу Пламени Аэтры или научную экспедицию. Мог, в конце концов, просто висеть в пустоте неделями, сканируя пространство своими сенсорами.

Общая масса корабля — тысяча тонн — не была рассчитана на посадку на Аэтрис. «Первопроходец» с самого начала проектировался как чисто космический аппарат. Он рождался на орбите, жил в пустоте и, если придёт срок, должен был умереть там же. Его корпус никогда не касался поверхности планеты. Он стал первым кораблём, полностью собранным на верфях «Колыбели», — и это был символ. Мы перестали быть расой, привязанной к земле. Отныне наши корабли рождались в небе.

С постройкой «Первопроходца» всё изменилось. То, что раньше занимало месяцы, теперь занимало дни. То, что требовало сложных гравитационных манёвров и запутанных траекторий, теперь решалось прямым перелётом. Корабль летел туда, куда мы хотели, а не туда, куда позволяла небесная механика.

Вот сколько времени занимал путь от Аэтриса на «Первопроходце»: