До Пирры — пять дней. До Внутреннего пояса — три дня. До Скальда — две недели. До Внешнего пояса, где висели ледяные планетоиды Геката, Морос и Кер, — месяц. До Хиона — полтора. Дальше пока не летали, но расчёты показывали: Эреб — три месяца, Тартар — четыре с половиной.

Это было катастрофически быстро по сравнению с тем, что мы имели раньше. Первые зонды ползли до Скальда годами. Теперь туда можно было отправить экспедицию и вернуть обратно за месяц. Исследовательская деятельность взорвалась. Геологи требовали образцов с Мороса — подповерхностный океан не давал им спать. Биологи грезили о Гекате — её тонкая атмосфера была уникальна для такого маленького тела.

Пока всё это было общепланетарным. СГП координировал исследования, распределял гранты, снаряжал экспедиции. Но я уже видел, как меняется ветер. Корпорации посматривали на «Первопроходец» и прикидывали: а не купить ли свой?

Пока это было невозможно. Не из-за денег — несколько миллиардов талантов Великие Дома могли выделить без особых проблем. Тот же Кайран Таэллин, уверен, уже прикидывал, сколько «ГравТех» мог бы заработать на собственной экспедиции к Керу. Но купить «Первопроходец» было нельзя. Никто их не продавал. Все построенные корабли принадлежали СГП и работали на общую программу. А главное — ни один Дом не мог построить такой корабль самостоятельно. Не было верфей. Не было технологий. Не было специалистов. Всё это находилось в руках Совета — на «Колыбели», в Вэль-Тарине, в закрытых лабораториях СГП. Даже «ГравТех» Кайрана, при всех его амбициях, не мог просто взять и собрать субсветовой ускоритель. Для этого требовалась кооперация десятков производственных цепочек, которые контролировал Совет.

Так что пока Домам оставалось только ждать, завидовать, копить деньги. А мы тем временем продолжали строить.

Первой крупной станцией за пределами орбиты Аэтриса стала заправочная платформа на орбите Скальда. Мы назвали её «Сифон» — название не слишком поэтичное, но точно отражавшее суть.

Скальд был газовым гигантом в полтора раза крупнее Юпитера, и его атмосфера на треть состояла из гелия-3 — того самого изотопа, который мы впервые обнаружили в реакторе пришельцев. Теперь он требовался нашим собственным термоядерным реакторам. «Сифон» должен был стать первой в истории айтерри станцией, добывающей топливо прямо из атмосферы планеты-гиганта.

Конструктивно она напоминала гриб, повисший над бездной. Верхняя часть — жилые и технические модули, щитовые эмиттеры, стыковочные узлы для кораблей. Нижняя — длинная, в двадцать километров, углепластиковая нить с атмосферным зондом на конце. Зонд нырял в верхние слои Скальда, где температура ещё не достигала критических значений, раскрывал створки компрессоров и засасывал газ. Гелий-3 отделялся от водорода и метана прямо на борту, сжимался до жидкого состояния и закачивался в криогенные баки. Раз в несколько недель приходил «Первопроходец», забирал топливо и уходил обратно — к Аэтрису, к «Колыбели», к другим станциям.

Экипаж «Сифона» состоял из двенадцати человек. Четверо Благословленных — командир, пилот, инженер-эфирщик и специалист по двигателям. Остальные — Смертные. Контракт на «Сифоне» был одним из самых высокооплачиваемых в системе и одновременно одним из самых опасных. Нить, уходящая в атмосферу газового гиганта, постоянно испытывала чудовищные нагрузки. Ветры на Скальде достигали тысячи километров в час. Щиты держали, но автоматика иногда сбоила. Однажды зонд едва не оторвался — нить выдержала чудом. После этого «Сифон» перевели на сокращённый режим забора и усилили барьеры.

Но оно того стоило. С появлением «Сифона» наши корабли перестали зависеть от поставок топлива с Аэтриса. «Первопроходцы» могли заправляться прямо на внешних рубежах и лететь дальше — к Внешнему поясу, к Хиону, к Тартару. Радиус нашей экспансии вырос вдвое.

Следующей стала исследовательская станция на орбите Мороса.

Морос был одним из трёх крупных планетоидов Внешнего пояса. Ледяной шар диаметром около двух тысяч восьмисот километров, покрытый трещинами, разломами и следами древней геологической активности. Ещё первые зонды показали: под корой льда, толщиной в десятки километров, скрывается океан. Жидкая вода. Солёная, тёмная, нагретая теплом недр. Никто не знал, есть ли там жизнь — но сама возможность этого сводила учёных с ума.

Станцию назвали «Глубина». Она была меньше «Сифона» — всего на восемь человек постоянного экипажа, — но оснащена лучшим научным оборудованием, какое только мог дать СГП. Лабораторный модуль, буровая установка, телескопы, сенсоры. Главным инструментом был автоматический зонд «Игла», способный прожечь себе путь сквозь лёд на нагревателе и спуститься в океан. Первая «Игла» ушла под лёд через месяц после открытия станции и передавала данные около трёх суток, прежде чем давление раздавило её корпус.