Город, получивший официальное название Вэль-Тарин — «Город Ищущих» на древнем айтеррийском, — стал научной столицей планеты. Сюда стремились попасть лучшие умы. Здесь платили самые высокие зарплаты. Здесь решались задачи, о которых в обычных университетах даже не мечтали.

Но у этого роста была цена.

Город ежесекундно потреблял сотни мегаватт энергии. Лаборатории, заводы, жилые кварталы, системы жизнеобеспечения — всё это требовало электричества. А местность, выбранная для базы, оказалась на редкость скудной. Ни крупных рек, чтобы поставить мощную ГЭС. Ни залежей угля или нефти, чтобы построить тепловую станцию на месте. Тащить уголь караванами через горы означало бы задушить проект логистикой. Тянуть высоковольтные сети из других городов — но ближайшие крупные электростанции находились в сотнях километров, и их мощностей всё равно не хватило бы.

Мы упёрлись в энергетический потолок.

И тогда вспомнили о теории, разработанной ещё двадцать лет назад. Расщепление ядер урана. Атомная энергия.

Первым построили опытный реактор. Крошечный, размером с комнату, выдававший всего десяток киловатт мощности. Этого хватило бы разве что на освещение пары этажей. Но он работал. Он доказывал: теория верна. Атом можно расщеплять и получать энергию.

Убедившись в этом, Совет дал добро на строительство полноценных атомных электростанций.

Они не были гигантами, как те, что я помнил по Земле. Наши первые АЭС не вырабатывали гигаватты. Первая станция, «Кархат-1», давала всего пятьдесят мегаватт. Вторая, «Восточная», построенная через год, — сто двадцать. Третья, самая мощная, — двести пятьдесят. В сумме — около полугигаватта.

По земным меркам — скромно. По нашим — прорыв.

Вместе с электростанциями был создан Ядерный Научный Институт — отдельное подразделение СГП, занимавшееся изучением и развитием атомной энергетики. Учёные, работавшие там, были одержимы. Они видели потенциал. Они понимали: то, что мы строим сейчас, — лишь первые шаги. Настоящие гиганты, способные питать целые континенты, ещё впереди.

А пока Вель-Тарин получает энергию. Лаборатории заработали на полную мощность. Заводы запустили новые линии. Исследования ускорились.

Это был первый серьёзный результат инициативы СГП. Не таинственное ядро в центре корабля. Не антигравитация. Не сверхсвет. Обычная, «земная» атомная энергия. Но именно она стала фундаментом, на котором мы построим всё остальное.

К сожалению, сто тысяч лет — это время нескольких геологических эпох.

За такой промежуток некоторые виды на планете успевают эволюционировать до неузнаваемости. И это время чрезвычайно сильно сказалось почти на всём, что находилось на корабле.

Было понятно, что этот корабль не предназначался для службы не то что в сотню тысяч лет, но даже в тысячу. Никто не проектирует технику с расчётом на вечность. Ресурсы ограничены, задачи конкретны, сроки службы — десятилетия, максимум столетия. То, что мы нашли, было не космическим ковчегом, рассчитанным на тысячелетия полёта, а обычным рабочим кораблём, который просто... упал. И пролежал в земле в сто раз дольше, чем должен был существовать.

Некоторые материалы слиплись из-за диффузии, полностью теряя свою структуру. Атомы разных металлов за тысячелетия проникли друг в друга, превратив когда-то отдельные детали в бесформенные комки. Там, где были сочленения, подвижные части, подшипники, — теперь монолитные куски бесполезного сплава.

Все полимеры, пластики и обычные некоррозийные вещества просто разложились со временем. От изоляции проводов осталась только труха. От уплотнителей — пыль. От каких-то прокладок и амортизаторов — пустота. Мы даже не могли понять, из чего они были сделаны, потому что от них не осталось ничего.

Любые данные, на которые я очень сильно надеялся, исчезли вместе со всеми точными системами. Компьютеры? Это просто мусор. Даже если там и были какие-то носители, способные пережить тысячелетия — что крайне маловероятно, — то сто тысяч лет не оставили от них и следа. Создать что-то одновременно вечное и целесообразное — задача, которую не решила ни одна известная нам цивилизация. Не будут же они хранить информацию на титановых пластинах? Это безумно дорого, сложно и неэффективно. Куда проще использовать привычные носители, которые, увы, не живут так долго.

Образцы личного оружия экипажа были уничтожены почти полностью. Лишь один экземпляр сохранился примерно на семьдесят процентов. Его корпус, выполненный в основном из титановых сплавов с добавками, которые мы так и не смогли идентифицировать, уцелел. Внутренние механизмы, конечно, превратились в труху, но сама конструкция, расположение элементов, остатки того, что когда-то было стволом и спусковым механизмом, — всё это дало нам бесценную информацию.

В самой защищённой части корабля располагалось сразу два очень важных объекта.