Выживать в одиночку на нашей планете было трудно. Тот, кто не умел подчинять личное желание общей необходимости, обычно погибал вместе со всеми, кто от него зависел. Поэтому у каждого турианца было своё место, а у каждого места — обязанности. Ребёнок отвечал перед семьёй, семья перед общиной, община перед городом, город перед государством. Командир имел право приказывать лишь потому, что отвечал за последствия своего приказа больше любого подчинённого.

Из этого выросли наши легионы. Первые из них были не только армиями. Они прокладывали дороги, тушили пожары, укрепляли берега и выносили раненых из разрушенных землетрясениями городов. Потом они научились брать чужие крепости, а государства Палавена — создавать оружие, способное превращать в пепел целые области.

Мы часто воевали. Слишком часто, чтобы приписывать каждой войне великий смысл.

Но военная служба всё равно считалась одной из самых почётных дорог. Не потому, что убивать было благородно. Воин добровольно ставил свою жизнь между собственным народом и тем, что могло его уничтожить. Инженер, врач или учитель служили тому же Духу, только иначе. Их труд сохранял государство на протяжении поколений; легионер должен был сохранить его в тот единственный день, когда всё решалось.

В Каварне детям до сих пор рассказывали о Варреке Тарне. Во время Северного прорыва совет потребовал от него раздать оружие жителям приграничных городов, хотя закон запрещал призывать тех, кто не прошёл военной подготовки. Тарн выслушал посланника и ответил согласием:

— В Каварне нет гражданских.

Тогда эта фраза помогла удержать столицу. Через два столетия ею оправдывали всё подряд — от обязательных сборов до запрета покидать осаждённые города. Однако смысл слов Тарна оставался простым: если государство погибает, никто не может считать его защиту чужой обязанностью.

Каварн был лишь одной из нескольких десятков великих держав. У каждой имелись собственные легионы, законы и дух, перед которым правители клялись при вступлении в должность. Мы гордились строгими крепостями, высеченными прямо в горных хребтах. Жители приморской Лавении покрывали стены городов цветными металлическими пластинами, и на закате их столица отражала свет на сотни километров. В Таресе верили, что государство продолжает жить в музыке, поэтому важнейшие договоры там не только хранили в архивах, но и превращали в многочасовые хоровые произведения.

Мы могли восхищаться чужими городами, учиться в чужих академиях и даже чтить чужих героев. Но признать, что другое государство лучше выражает волю Палавена, означало усомниться в собственном месте. На протяжении веков именно из этого вырастали войны. Каждая страна защищала не только землю и ресурсы. Она доказывала, что её устройство, её порядок и её понимание долга достойны продолжения.

К началу моей службы наши ракеты уже выводили на орбиту автоматические станции. Радиотелескопы слушали соседние звёзды, а несколько государств готовили собственные проекты высадки на нашем естественном спутнике - Менае. Мы ещё не могли покинуть родную систему, но давно перестали считать её пределом возможного.

Потом обсерватория Халар зафиксировала неизвестный сигнал.

Сначала его приняли за помеху. Источник находился далеко за орбитой последней планеты и двигался слишком быстро для естественного небесного тела. Через несколько часов наблюдение подтвердили ещё две станции. Объект шёл к внутренней части системы, менял курс и ускорялся без видимых причин.

Неизвестный аппарат не летел прямо к Палавену. Он приближался к планетам, проходил рядом со спутниками, несколько раз менял направление и снова набирал скорость. Путь выглядел бессмысленным только первые сутки. Затем астрономы нанесли его на общую карту и поняли, что корабль последовательно обследует нашу систему.

Именно корабль. После второго манёвра иного объяснения не осталось.

Каждое государство пыталось связаться с ним самостоятельно. В эфир отправляли числовые последовательности, изображения химических элементов, записи десятков языков и обращения глав правительств. Военные передатчики повторяли требования назвать себя. Гражданские станции просили хотя бы подтвердить, что сообщения приняты. Один религиозный союз передал собранное из радиосигналов подобие гимна, обращённого к духу далёких странников.

Корабль не ответил никому.

На третий день Каварн и ещё четыре государства потребовали объявить Тэрван — Сведение духов.

В мирное время Тэрван почти не имел значения. Правители посылали друг другу торжественные обещания, открывали границы для жрецов и несколько дней рассказывали гражданам о древних традициях. Настоящее Сведение духов принимали перед бедствием, угрожавшим всем участникам. С этого мгновения легионам запрещалось наступать, разведке — скрывать сведения об общей угрозе, а правителям — отказываться от переговоров. Армии оставались на позициях и не складывали оружия, но уже не имели права направлять его друг против друга.

Нарушить Тэрван значило предать собственный дух. Командир мог отказаться выполнять приказ правителя, если тот пытался использовать перемирие для нападения. Обычно неповиновение лишало турианца чести. Во время Сведения духов бесчестьем становилось слепое подчинение.