Там же выставили древний корабль, когда-то давший толчок многим нашим разработкам. Стелс-панели сняли: их устройство до сих пор не удавалось воспроизвести. Посетителям показывали судно вида, предположительно существовавшего одновременно с протеанами. За этой осторожной формулировкой стояло наше незнание, сохранившееся после очень долгой работы.

Музейные копии отправляли в глубокие хранилища, и постепенно программа перестала ограничиваться коллекциями. Сохраняли языки, научные базы, геномы растений, искусство, историю, технические инструкции — вплоть до сведений, с которых можно начать восстановление промышленной цивилизации. Десятки хранилищ на разных мирах позволяли не доверять всё одному удачному месту.

Другие государства сначала смеялись, потом заводили собственные архивы. Азари заботились о памяти и культурном наследии, саларианцы делали упор на практические технологии, кварианцы стремились создать как можно больше независимых копий. Я не рассчитывал, что наши тайники непременно переживут любую катастрофу. Но возможность хоть что-то оставить тем, кто придёт после, стоила затраченных средств.

Сама рахнийская война тоже обрастала памятниками. Уже существовали мемориалы сражений, сохранялись места гибели флотов, устраивались поездки в многократно проверенные бывшие системы противника. Для одних это была семейная память, для других — история выхода их вида на галактическую сцену. Находились и любители сувениров, готовые тайком вывезти фрагмент улья или даже яйцо, не задумываясь о смысле карантина.

К вечеру на соседней крыше зажгли новые светильники. Я как раз собирался закрыть окно, когда пришло сообщение по защищённому каналу. Переданный через узлы связи текст уже содержал подтверждение союзного командования: основные цели на Суэне взяты кроганскими частями, крупное организованное сопротивление сломлено. Операцию объявляли победой.

Я прочёл сообщение ещё раз. Уточнения оставались вполне военными: продолжающаяся зачистка, отдельные очаги, необходимость удерживать занятые районы. На Суэне, судя по всему, ещё стреляли. Но то, чего мы ждали примерно двести пятьдесят лет, наконец произошло.

Несколько мгновений я сидел с рукой на краю стола. Потом обнаружил, что слишком сильно упираюсь пальцами в дерево, и убрал ладонь. Мне хотелось сразу кому-нибудь сказать — хотя Сильвана, скорее всего, получила подтверждение раньше меня, а все остальные скоро услышат его публично. Я начал было набирать ответ, но так и не нашёл, что добавить к подтверждению.

Мы победили.

***

На следующий день я оставил свой аэроспидер неподалёку от дворца Совета и пошёл через площадь пешком. В Эльдарине ещё праздновали. Прохожие останавливались у украшенных фасадов, перекликались через улицу, поздравляли знакомых, с которыми в обычный день только обменялись бы кивком. Мне несколько раз пришлось уступить дорогу детям, которые носились между взрослыми и совершенно не интересовались тем, кому принадлежит очередное торжественное изображение на стене.

У Площади Героев движение стало спокойнее. Здесь тоже были посетители, но возле памятников задерживались дольше. Кто-то читал надпись, кто-то объяснял спутнику, чем прославился увековеченный в камне или металле айтерри. Я прошёл мимо нескольких групп и остановился перед памятником Эмберлис Вейл.

Скульптор выбрал для неё собранное, строгое выражение. Оно было узнаваемым, хотя в жизни я чаще видел его в обстоятельствах, которые не попали бы в подпись на постаменте. Изображённая Эмберлис смотрела поверх площади.

Я прочёл имя, затем короткую надпись под ним. Публичная жизнь инквизитора завершилась. Её заслуги можно было перечислять в прошедшем времени, спорные решения — объяснять обстоятельствами эпохи, а биографию — изучать целиком. Удобство законченного рассказа особенно ощущалось, когда знаешь, сколько в нём не было рассказано.

Одна из посетительниц долго рассматривала памятник, потом отвела спутника к следующему. Я подождал, пока они отойдут. Стоявшая в стороне айтерри приблизилась ко мне и тоже подняла голову.

— Вы давно здесь? — спросила она негромко, не поворачиваясь.

— Только пришёл.

Эмберлис, а это была она, перевела взгляд на надпись. Я узнавал её по внимательности к моему голосу и выверенной сдержанности движений.

— У меня здесь слишком суровый вид, — сказала она после недолгого молчания.

Мы отошли немного в сторону, где проходящие не могли слышать тихий разговор. Отсюда верхнюю часть фигуры закрывала ветка, а имя по-прежнему было видно. Эмберлис повернулась ко мне и сложила руки перед собой.

— Передавать дела труднее, чем я ожидала, — сказала она. — Всё время находится что-нибудь, что хотелось бы закончить самой.

— У тебя это скоро пройдёт?

— Не знаю, господин. Если ждать, пока закончатся все дела, я не уеду.

Она говорила об уходе с той же деловитостью, с какой раньше объясняла мне ход испытаний. Я бы охотно спросил, что осталось незавершённым, и задержался на этом разговоре ещё на полчаса.