Ещё дважды за эти жизни я сражался против Вечных. Не таких, как Аранэль — безумных и ослеплённых верой в свою божественность, — а настоящих, опытных, хладнокровных владык, правивших своими землями столетиями. И дважды я победил их в честной схватке.

Первый пал в горной цитадели, окружённый гвардией и вассалами. Я вызвал его на поединок перед всем двором и разоружил за десять ударов сердца, не дав даже коснуться меня. Второй — в прибрежном полисе, где я сам стал правителем и правил триста лет. Он пришёл завоевать мои земли, уверенный в своей непобедимости. Я встретил его на стенах и сбросил в море, оставив его армию без лидера.

В одной из следующих жизней я вернулся в Аэллендор. Триста лет я носил корону этого полиса — точнее, того, что от него осталось после падения Аранэля. Я восстановил город, расширил границы, создал законы, которые работали и без моего постоянного вмешательства. Я вырастил учеников, построил школы, наладил торговлю. А потом ушёл — тихо, без прощаний, оставив трон достойному преемнику.

Я не хотел повторять судьбу Аранэля. Власть ради власти — это путь в безумие.

Прошло больше двух тысяч лет с моего первого перерождения. Я перестал считать жизни — они слились в единую реку, текущую сквозь эпохи. Но я начал замечать то, чего не видел раньше.

Мир менялся.

Всё чаще я рождался в крупных поселениях — не в племенах, а в городах, обнесённых каменными стенами. Всё чаще в речи торговцев и путешественников мелькали знакомые названия. Аэллендор. Северные Пределы. Южные Врата. Земли, где я когда-то жил, правил, сражался. Они стали частью большой политики, точками на картах, которые рисовали писцы при дворах новых владык.

И всё чаще я слышал легенды о самом себе.

Сначала — обрывками, случайными фразами у костра. Потом — в песнях бродячих сказителей. Потом — в храмовых проповедях. О боге, что в трудные времена дарует силу и знания избранному ребёнку. О Сыне Богини Солнца, что приходит в мир смертных, чтобы вести их к величию. О бессмертном страннике, который умирает и возрождается, помня всё.

Я слушал и не знал, смеяться мне или плакать.

Они сделали из меня бога. Меня — перерожденца из Москвы, погибшего в дурацкой аварии. Меня — охотника, воина, мага, правителя. Меня — того, кто просто пытался выжить и понять, зачем он здесь.

Но я не спорил. Пусть верят. Иногда вера полезнее правды.

Само общество айтерри переходило на новое устройство. Родоплеменной строй уходил в прошлое, как детская одежда, из которой выросло тело. На его место приходил феодализм. Земли объединялись под властью сильнейших и мудрейших — Благословленных или Вечных. Они правили городами и областями, собирали дань, вершили суд, вели войны.

А их слуги — целые династии магов. Сила передавалась по наследству, от отца к сыну, от матери к дочери. Дети магов чаще рождались магами. Внуки — тоже. Так складывались рода, владевшие даром на протяжении поколений. Они не были Вечными — жили по сто пятьдесят, двести, редко триста лет. Но они правили. Их имена знали, их приказы выполняли, их боялись и уважали.

Я смотрел на это и видел: мир взрослеет. Неуклюже, с ошибками, с кровью и несправедливостью — но взрослеет. И я был частью этого роста. Мои руки, мои решения, мои жизни — всё это стало кирпичиками в фундаменте нового мира.

Это наполняло меня странным, горьким удовлетворением. Я не был богом. Но я строил будущее. И у меня впереди было ещё много времени.

Я родился в небольшом пограничном племени. Три сотни айтерри, охота, собирательство, никаких магов, кроме меня. Ничего нового. Я уже собирался уйти — быстрая смерть, переход в новое тело, поиск места получше. Мой дар достиг предела, и тратить годы на это захолустье не имело смысла.

Я бы так и сделал, если бы в последний момент не почувствовал это.

Пробуждение.

Не моё — чужое. Где-то на краю поселения, в стороне от взрослых, среди играющих детей. Волна силы ударила так, что у меня перехватило дыхание. Мой собственный дар взревел, пытаясь защититься. Я вскинул щит — весь свой двухтысячелетний опыт, всю мощь, всё умение — и всё равно меня отбросило на десяток шагов, ломая кости.

Когда синий свет погас, на месте племени была только выжженная земля.

Хижины, люди, деревья — всё исчезло за несколько мгновений. Я выжил чудом — если можно назвать чудом два тысячелетия отточенных рефлексов. И в центре этого пепелища стоял мальчик.

Обычный ребёнок лет десяти. Худой, светловолосый, с огромными синими глазами. Он смотрел на свои руки — те самые руки, что только что стёрли с лица земли три сотни жизней, — и не понимал, что натворил. Его губы дрожали. Глаза были полны ужаса. Чистого, животного ужаса от того, что он только что сделал.