Так я и зажил в роли слуги Вечного. Я носил его распоряжения советникам, передавал приказы гвардейцам, присутствовал на бесконечных заседаниях, где решались судьбы тысяч. Молча стоял у стены, пока Аранэль вершил суд, и впитывал каждое слово, каждый жест, каждый взгляд.

Аранэль был умён. По-настоящему умён. Тысяча лет жизни научила его разбираться в людях, видеть их слабости, предугадывать поступки. Он был хитёр, как старый змей, и редко ошибался в своих суждениях. Его советники трепетали перед ним не только из-за силы, но и потому, что он всегда знал больше, чем показывал. Но он не был умнее меня.

Не потому, что я родился гением. Потому, что прожил сотни жизней. Я видел то, чего не видел он. Знал то, о чём он даже не догадывался. Моя память хранила опыт десятков веков, сотен культур, тысяч людей. Там, где Аранэль полагался на чутьё и тысячелетнюю привычку, я опирался на знания, собранные по крупицам из множества миров и времён.

Я никогда не показывал этого. Молчал, когда он говорил очевидные для меня вещи. Кивал, когда он делал выводы, к которым я пришёл ещё три жизни назад. И ждал.

Всё, что он знал о политике, интригах, управлении — я уже знал. Всё, чему он мог меня научить в этом, я уже умел. Но была одна область, где он превосходил меня безоговорочно.

Сила.

Однажды, во время засухи, он вышел на балкон дворца, посмотрел на обмелевшую реку и взмахнул рукой. Лениво, почти небрежно. И река потекла вспять.

Вода поднялась, закрутилась воронками, хлынула на берега. Затопила поля, смыла рыбацкие хижины, утопила скот. Люди кричали, бежали, молились. А Аранэль стоял и смотрел, как его воля перекраивает мир.

Через минуту он опустил руку. Река вернулась в русло. Но поля были уничтожены, а десятки семей остались без крова.

— Зачем? — спросил я, когда мы вернулись во дворец. К тому времени я прослужил уже около тридцати лет и заслужил право иногда задавать вопросы.

Он посмотрел на меня своими выцветшими глазами.

— Чтобы они помнили, — ответил он. — Люди забывчивы. Они привыкают к хорошему и перестают бояться. А страх — единственное, что держит их в узде. Я мог бы сделать так, чтобы дождь шёл по моему велению, чтобы поля родили вдвое больше, чтобы болезни обходили город стороной. Но тогда они перестанут меня бояться. А когда они перестанут бояться — они начнут задавать вопросы. Зачем им я? Зачем им маг на троне? Может, они и сами справятся?

Он усмехнулся.

— Запомни, мальчик. Власть держится не на любви. На страхе. Любовь проходит. Страх — никогда.

В другой раз он показал мне огонь. Настоящий огонь. Не тот, что я учился зажигать годами — жалкие шары пламени на ладони. Аранэль вышел в пустынное место за городскими стенами, поднял руку — и земля перед ним вспыхнула.

Пламя взметнулось на высоту городской башни. Оно ревело, пожирало воздух, плавило камни. Жар был таким, что я отступил на десяток шагов и всё равно чувствовал, как горит кожа.

Аранэль стоял в центре огненного шторма. Пламя лизало его одежду, но не трогало его самого. Он смотрел на огонь так, будто это был ручной зверь — опасный, но послушный.

— Этим огнём я мог бы сжечь город, — сказал он спокойно. — Весь. За один час. Никто не спасётся.

Он опустил руку. Пламя исчезло, будто его и не было. Только выжженная земля и оплавленные камни напоминали о том, что здесь только что бушевал ад.

Его боялись. Его почитали как полубога. И он сам верил в свою божественность. Неудивительно — почти тысячу лет ему поклонялись, приносили дары, молились на него. Это ломает даже сильных. Аранэль был сломлен уже давно.

Смертные — айтерри без дара — были для него муравьями. Он давил их, не замечая. Благословленные — лишь безмозглый скот, полезный, пока служит, и подлежащий забою, когда перестаёт быть нужным. Он казнил советников за малейшую провинность. Менял жён, как перчатки, и ни одна не прожила с ним больше десяти лет. Его гвардейцы боялись его больше, чем врагов.

И лишь я за сто пятьдесят лет службы стал для него чем-то большим, чем говорящим животным.

Не сразу. Год за годом, десятилетие за десятилетием я доказывал свою полезность. Не спорил, когда он был неправ. Не льстил, когда он ждал лести. Выполнял поручения быстро и точно. Запоминал всё, что он говорил. Учился.

Постепенно он начал меня замечать. Сначала — короткие разговоры по делу. Потом — вопросы о моём мнении. Потом — редкие, но бесценные уроки.

Он учил меня не тому, чему учили другие маги. Не дыханию, не концентрации, не интуиции. Он учил меня понимать саму суть магии.

— Сила — это не то, что ты делаешь, — говорил он, сидя на своём троне. — Сила — это то, что ты есть. Ты не управляешь огнём. Ты становишься огнём. Ты не двигаешь воду. Ты становишься водой. Понимаешь?

— Нет, повелитель.

— Я знаю. — Он усмехнулся. — Но я говорю тебе это, потому что вижу — ты способен понять. Не сейчас. Через сто лет. Через двести. Но способен.