И самое главное — после войны все эти корабли можно легко переоборудовать в гражданские. Все орудия демонтируются и заменяются на гораздо меньшие. Освободившееся место из-под оружейных систем отводится под дополнительные грузовые или жилые зоны. Дорогие бронепластины возможно демонтировать, заменив их на более дешёвые и тонкие аналоги. И на выходе получается надёжнейший гражданский корабль с военными щитами, хорошей бронёй, умеренной — а для гражданских судов и отличной — огневой мощью и огромным полезным объёмом для грузов.

Барби, конечно, жаловалась, что мы не создаём корабли по их технологиям, а лишь используем её как завод для производства непривычных для неё конструкций. Вместо этого мы заставили её методами рахни штамповать отдельные узлы кораблей по частям. Для неё это было всё равно что художнику приказать красить заборы. Но результаты объединения технологий двух видов говорят сами за себя: мы получили возможность строить свои дредноуты длиной девятьсот пятьдесят метров.

Правда, пока мы не начали производить их серийно, обкатывая новые технологии на десяти новеньких крейсерах класса "Заря", построенных за последние пять лет. Наши собственные верфи за то же время лишь довели общее количество крейсеров до десяти — с учётом тех, что были построены раньше.

Ещё чуть-чуть — может, лет через пятьдесят, может, через сто — и мы станем такой силой, которая сможет смело идти на конфликт хоть с рахни, хоть с азари, хоть с кроганами.

Боевой Мастер кроганов Кродд. Бывшая планета азари, система Тейра.

— Я — молот.

Я произношу это тихо, чтобы слышал только я сам и, может быть, стоящий за моим плечом Ракс. Луч фонарика на моём шлеме выхватывает из темноты кусок хитиновой стены, покрытый какой-то слизью, и уходящий вперёд тоннель, который теряется во мраке через двадцать метров. Дальше — ничего. Только темнота, только звуки, только ожидание. Мы воюем уже пять лет. Пять лет подряд — на разных планетах, в разных системах, но всегда в одних и тех же проклятых норах, где никогда не бывает солнца, где воздух — ядовитая взвесь, а пол под ногами может в любой момент провалиться.

— Я — рёв масс-винтовки и хруст хитина под моим сапогом.

Вокруг меня раздаётся шум бесчисленных хитиновых ног, что бегут на нас. Топот, скрежет, клацанье жвал — этот звук я мог бы узнать из тысячи. Я слышал его на Тейре, на Асожесе, на десятке других миров, чьи названия уже стёрлись из памяти. Солдаты рахни не знают страха. Они не знают сомнений. Они просто бегут вперёд, и их много. Но нас — двадцать отборных кроганов, прошедших через столько боёв, что шрамы на наших лицах давно перестали быть отличительными чертами и стали просто фоном.

— Я — последняя мысль, что никогда не сформируется в крошечном, жучином мозгу.

Я кидаю гранату в боковое ответвление тоннеля и прижимаюсь к стене. Ракс делает то же самое справа от меня, остальные — за нами, рассредоточившись по укрытиям, которые мы наметили ещё на подходе. Три секунды. Взрыв. Осколочная мина рвётся в гуще набегающих рахни, разбрасывая куски хитина и заливая стены зелёной кровью. Вой, визг, топот сбивается с ритма. И в этот момент я высовываюсь из укрытия.

Двадцать монструозных масс-винтовок открывают огонь. Очереди сливаются в один непрерывный гул, и первые ряды рахни просто исчезают — их щиты схлопываются за секунду, хитин лопается, конечности разлетаются в стороны.

Дым рассеивается. Тоннель перед нами завален трупами. Я уже открываю рот, чтобы произнести завершение мантры, но не успеваю — из пролома в стене, который мы не заметили, вырывается огромный жук. Двухметровая тварь с орудием на спине, которая, видимо, ждала именно этого момента. Один выстрел — и Кирр, стоявший на левом фланге, падает с пробитым насквозь щитом и развороченной грудной клеткой. Мёртв. Остальные успевают уйти в укрытия, и я слышу, как Ракс рычит от ярости где-то за моей спиной.

Я беру в руки молот — массивный, орудовать которым сможет не каждый кроган. И чувствую, как сила поднимается откуда-то изнутри — не ярость, нет, ярость оставляет слабых. Это холодная, спокойная мощь, которая приходит, когда ты принимаешь смерть как неизбежность и перестаёшь её бояться. Мои глаза вспыхивают синим — биотика пробуждается, усиливая каждую мышцу, каждое мое движение.

Я выскакиваю из укрытия прямо перед тварью, которая уже подошла к нашим позициям. Она разворачивает орудие, но я быстрее. Один удар молота — и её панцирь трескается, как яичная скорлупа. Хитин разлетается осколками, зелёная кровь хлещет на стены. Тварь заваливается набок, конвульсивно дёргая конечностями. Я опускаю молот на её голову — дабы быть уверенным, что она не поднимется снова.

— Я есть война.

Даже интересно, что каждый раз, как думаешь, что изучил войну вдоль и поперёк, судьба показывает, как же я ошибался. Я, Кродд, прошедший через столько боёв, что хватило бы на десять жизней, снова и снова убеждаюсь: война — это не ремесло, которому можно выучиться до конца. Это бесконечный урок, на котором ты либо успеваешь усвоить материал, либо остаёшься лежать в грязи с пробитым панцирем.

Добившись признания как великий боец на Тучанке ещё в то время, когда мы даже не знали никакой силы, кроме доброй стали, я повидал бесчисленное множество сражений. Тогда, на родной планете, война была простой и честной: ты и враг, клинок и клинок, и выживает сильнейший.