Страх. Вот чем можно описать моё состояние после взрыва ретранслятора. Не паника — я слишком давно живу, чтобы поддаваться панике. Не ужас — ужас парализует, а я не мог позволить себе замереть. Именно страх. Холодный, отрезвляющий, заставляющий просчитывать варианты один за другим и понимать, что ни один из них не гарантирует выживания.

Айтерри ещё не готовы к такой войне. Мы вообще ни к чему не были готовы. К Жнецам? Даже будь у меня миллион миров, закалённых в боях, с технологиями, превосходящими всё, что мы имеем сейчас, я всё ещё не уверен в победе над ними. Жнецы уничтожали цивилизации, по сравнению с которыми мы — даже не дети, а эмбрионы. К рахни? В истории Mass Effect с ними воевали триста лет. Триста лет непрерывной войны, в которой участвовало всё пространство Цитадели — владения видов, под контролем которых суммарно, наверное, около пятисот планет. Пятьсот миров выставляли флоты, армии, ресурсы — и всё равно война длилась столетиями. А у нас что? Десять колоний и один протекторат. Мы просто не тянем по масштабу.

Да мы даже к простому первому контакту не готовы. Встретили арунов — и сразу втянулись в войну, потому что не могли просто пройти мимо. Встретили рахни — и едва удержали систему, хотя сражались всего лишь с колонизаторами, а не с военным флотом. А если бы на том ретрансляторе оказались не жуки, а, скажем, турианский патруль с их дисциплинированными экипажами и выверенной тактикой? Или азарийский исследовательский флот с их тысячелетними технологиями? Наши фрегаты хороши, но они — результат лихорадочной гонки последних ста пятидесяти лет, а не продуманной военной доктрины. У нас до сих пор нет нормального сверхсвета для крупных кораблей, мы зависим от ретрансляторов, наши щиты уступают вражеским, а единственный козырь — Дар — имеет свои пределы. Мы даже не знаем, насколько наши технологии сопоставимы с технологиями остальной галактики, потому что видели только три расы: примитивных ящеров, только вышедших в космическую эру коротышек и полуразумных жуков. Этого катастрофически мало, чтобы считать себя готовыми к большой игре.

Поэтому сразу после уничтожения ретранслятора я дал команду на пересмотр колониальной политики. Старая модель себя изжила, и держаться за неё — значит обречь Доминион на медленную смерть.

Ведь раньше как было? Мы готовились к каждой колонизации основательно, с истинно айтеррийской обстоятельностью. Сперва разведывали каждую звезду в определённом радиусе от Аэтриса — месяцы наблюдений, годы полётов, десятки зондов. Затем данные по этим разведанным системам собирались, анализировались, сравнивались, и из них выбирались те, где на планетах есть жизнь — а процент таких планет вблизи нашего пространства оказался каким-то чудовищным по космическим меркам, словно кто-то специально расставил их здесь. Затем специально для колонизации одной планеты строился десяток-другой новых транспортных кораблей, которые несколько лет занимались перевозкой всего необходимого с Аэтриса в новую колонию. Оборудование, специалисты, установки эктогенеза, системы жизнеобеспечения, оружие, продовольствие — каждая колония требовала титанических усилий.

И такими темпами мы получали одну освоенную колонию в десять лет. Чудовищно быстро, если смотреть по космическим меркам. И очень медленно, если нужно подготовиться к череде галактических войн.

На наличие ретранслятора в системе мы раньше смотрели постольку-поскольку. Обнаружили — хорошо, не обнаружили — ещё лучше. В моих долгосрочных планах было вообще отказаться от этой технологии. Не сразу, не в ближайшие сто лет, но в перспективе — полностью перейти на собственные сверхсветовые корабли и забыть о сети, как о страшном сне. Потому что оставлять открытую дверь к самому сердцу Доминиона я не собирался. Через неё может войти кто угодно и когда угодно, и мы ничего не сможем с этим сделать, кроме как держать у каждой такой двери постоянный флот.

Именно поэтому мы и расширялись сферой — медленно, методично, шаг за шагом осваивая систему за системой. Мы строили компактное, плотное государство, где каждая колония находилась в пределах досягаемости собственного флота, а не зависела от чужой технологии, которую мы даже не до конца понимали.

Да, сейчас максимальная длина корабля, способного на самостоятельные межзвёздные путешествия, составляет лишь триста метров. Но учёные и инженеры уже активно бьются над этой задачей. Новые эфирные ядра, новые реакторы, новые принципы компенсации массы — всё это должно было позволить нам строить более крупные сверхсветовые корабли.

И тогда, когда пятисотметровые крейсера и шестисотметровые контейнеровозы смогут перемещаться между системами без ретрансляторов, сеть станет нам не нужна. И никто, кроме нас самих, не сможет властвовать в нашем пространстве.

Но сейчас, когда наш вид столкнулся с многократно превосходящим нас по численности противником, расширяться придётся именно через сеть — брать уже готовые миры, соединённые ретрансляторами, и делать их своими.