— Здесь всё необходимое, — произнёс он ровно. — Собрано ещё с вечера. Печати, расходники, сухой паёк на первые дни. Сегодня отдыхай, Кенджи. Впереди тяжёлые дни, и ты должен встретить их со свежими силами.

Голос у него был спокойным, но я слишком хорошо знал отца, чтобы не расслышать под этим спокойствием напряжённую струну. Ветеран допросного отдела, он повидал достаточно войн и знал цену тому, что ждало впереди. И он отпускал на эту войну сына.

В тот день я не тренировался. Впервые за много месяцев я не отработал ни единой связки, не прогнал ни одного ката, не выгнал чакру по каналам. Я провёл этот день с семьёй, и это оказалось куда труднее любой тренировки.

Мать хлопотала на кухне, готовя всё, что я любил, и то и дело замирала над плитой, глядя в никуда, пока запах не возвращал её к делу. Ей самой пришёл приказ — явиться в Академию и взять на себя выпуск новых генинов взамен прежних инструкторов, которых война сорвала с мест и разбросала по фронтам. Из бывшего инструктора она снова становилась инструктором, только теперь ей предстояло готовить детей не к экзамену, а к тому, что этот экзамен обесценивало. Она понимала это лучше многих, и оттого руки её иногда замирали.

Отец уходил во второй батальон, тот, что вёл Нара к границе Ивы. Допросный отдел шёл при штабе, и это означало, что отца, по крайней мере, не бросят в первую линию. Слабое утешение, но я цеплялся за него. Мы сидели втроём за низким столом, ели, говорили о пустяках, обходя стороной то единственное, о чём думали все. Завтра нас раскидает по трём разным дорогам. Меня — на север, к Узушио и Кумо. Отца — на запад, к каменным шиноби Ивы. Мать останется в деревне, с новой жизнью под сердцем и с классом чужих детей на руках.

Никто из нас не произнёс вслух простого и страшного: возможно, мы видимся в последний раз. Но это висело в воздухе, тяжёлое и осязаемое, и придавало каждому обыденному слову несоразмерный вес.

Ночью я долго не мог уснуть. Лежал, глядя в тёмный потолок, и перебирал в голове всё, что знал о своих силах. Водное Дыхание до девятого ката. Рыбье карате, удары, что пробивают тысячу плит. Стихию Воды во всей её широте. И то, о чём не знал никто, кроме Кагами, — песок, что я мог отнять у чужой руки, и спящую лаву, которую однажды, я был почти уверен, сумею отнять точно так же. Козыри, которые я так долго прятал. Скоро придёт время выложить хотя бы часть из них на стол.

Я уснул с этой мыслью, и она была почти сладкой.

Наутро я стоял у Восточных ворот, и утренний холод пробирал сквозь боевую одежду.

Меня встретила уже собранная толпа шиноби. Не строй ещё, а именно толпа — организованная, гудящая, живая, стягивающаяся к воротам со всех сторон деревни. Разные масти, разные кланы, разные лица, но одно бросалось в глаза сразу: большинство носило на спине или на груди веер Учиха. Немудрено, если знать, кто поведёт этот Батальон. Кагами тянул за собой свою кровь так же, как всякий сильный Учиха тянул родню, и половина собравшихся здесь наверняка приходилась ему то ли племянниками, то ли дальними кузенами.

При моём приближении меня окликнул чуунин. Безымянный, бескланный, без единой родовой черты на лице — обычный шиноби, каких деревня выпускала сотнями и каких война перемалывала первыми. Я поймал себя на холодной мысли: если такой переживёт грядущую мясорубку, это будет ближе к чуду, чем к закономерности. Мысль была жестокой, но война уже начала во мне свою тихую работу, приучая смотреть на людей как на цифры в чьём-то докладе.

— Имя, ранг, — бросил он, не поднимая головы от блокнота.

— Ямасиро Кенджи, генин.

Карандаш замер. Чуунин оторвался от блокнота и посмотрел на меня — впервые за весь разговор посмотрел по-настоящему.

— Ямасиро Кенджи?

— Верно.

— Ха… — Он хмыкнул чему-то своему, и в этом коротком звуке смешались удивление и что-то похожее на уважение. Значит, имя уже ходило по деревне. Значит, «сильнейшая команда нового поколения» была не пустым звуком даже для безымянного чуунина у ворот. — Тебя ждёт Кагами-сама. Ступай по этой дороге, к началу формации.

Я поблагодарил его и пошёл вдоль вытягивающейся колонны. Три минуты быстрого шага сквозь толпу — мимо джонинов, проверявших снаряжение, мимо чуунинов, сбившихся в кучки, мимо генинов с бледными от волнения лицами, — и я вышел к голове формации.

Кагами стоял в окружении людей. Мои сокомандники держались чуть в стороне, а рядом с сенсеем беседовали двое взрослых мужчин. Одного я видел впервые — грузного и широкого в кости, с добродушным круглым лицом и багровыми завитками клановой раскраски на щеках. Акимичи, и притом явно не из последних. Другим был Хьюга, взрослый, с открытым лбом, не прикрытым протектором. Открытый лоб означал старшую ветвь, свободную от рабской печати, и держался этот Хьюга с той спокойной уверенностью, что даёт врождённое право.

Кагами заметил меня, коротко кивнул и вернулся к разговору. Я понял намёк и не стал встревать — подошёл ближе, но встал в стороне, слушая.

Акимичи докладывал о запасах, и голос у него оказался неожиданно мягким для такой туши.