Хирузен молчал, пока шаги в коридоре не стихли. Потом хмуро посмотрел на друга. Они знали друг друга с детства, с общей скамьи под рукой Тобирамы, и Хирузену не нужно было гадать, когда Кагами что-то недоговаривает.

— Я знаю тебя много лет, Кагами. Ты бы не повёл тринадцатилетних детей на передовую по своей воле, как бы сильны они ни были. Данзо повёл бы. Ты — нет. — Он подался вперёд, опершись локтями о стол. — Так скажи мне, друг мой: что особенного в Ямасиро? Ты ведь не случайно назвал из всей своей команды именно его.

Кагами выдержал взгляд, не дрогнув.

— Я обещал ученику не раскрывать его тайн до тех пор, пока он сам не будет готов. — Пауза далась ему тяжело, и он не стал её прятать. — И он всё ещё не готов, Хирузен. Поверь мне на слово: Кенджи должен быть при мне, чтобы раскрыть весь свой потенциал.

Хирузен смотрел на него долго и молча. В верности Кагами он не сомневался никогда, как не сомневался и в его чутье. Раз тот считает, что Ямасиро надлежит быть рядом, — значит, так тому и быть. Смущало лишь нежелание друга открыть причины до конца. Что ж.

— Хорошо. Пусть будет так. — Хирузен откинулся назад. — Но после войны я буду ждать полного ответа, Кагами.

— Если он переживёт войну, к её концу ты и сам будешь знать ответ. — Кагами помедлил. — Знай одно: его верность Конохе сомнению не подлежит. Я проверил его.

— Проверил? — Хирузен замер. — Неужто…

Кагами молча кивнул.

Что-то дрогнуло в лице Хокаге. Он знал, какими глазами смотрит его друг, когда хочет заглянуть на самое дно чужой души, и знал цену, что тот платит за каждый такой взгляд.

— Что же ты разглядел в мальчишке, чтобы ради этого поднять свои глаза… — Он не договорил, покачал головой и махнул рукой. — Хорошо. Ступай, Кагами. Я буду внимательно следить за успехами твоей команды.

Кагами склонил голову и вышел, унося свою тайну с собой.

Глава 25. Выступление

Приказ настиг меня вечером, когда небо над Конохой уже наливалось густой синевой, а фонари вдоль улиц один за другим вспыхивали жёлтым. Шиноби из администрации Каге нашёл меня у самого дома — возник из сумерек, будто отделился от стены, сунул мне в руки тугой свиток и коротко, отработанным голосом изложил суть. Завтра к шести утра явиться к Восточным воротам. Поступить в распоряжение Кагами Учихи, командующего Батальоном поддержки. Все подробности сообщат на месте. При себе иметь личное снаряжение, несколько комплектов боевой одежды, палатку. Остальное выдадут за счёт администрации.

Он растворился так же быстро, как появился, а я остался стоять посреди улицы со свитком в руках, и внутри у меня поднималось странное, почти постыдное облегчение.

Вот она. Война.

Я ждал этого дня дольше, чем прожил в этом теле лет. Все эти годы я отсчитывал время до её начала, как отсчитывают до прыжка в холодную воду, и всё это время держал себя в узде. Рвал жилы ради простого выживания, оттачивал связки, копил силу и придерживал козыри, потому что показать слишком многое слишком рано означало навлечь на себя внимание, к которому я не был готов. Внимание кланов. Внимание Хокаге и его тесного круга. Того самого круга, что сегодня утром — я этого, конечно, не видел, но чувствовал по движению деревни — распределял нас, как фигурки на карте.

А теперь всё это переставало иметь значение. Потому что война меняет меру, которой мерят человека. На войне не спрашивают, откуда у тринадцатилетнего мальчишки сила слабого джонина. На войне спрашивают, скольких он убил и скольких привёл назад. Где, как не здесь, я мог развернуть всё, на что способен, и не бояться чужих взглядов? Заработать имя. А вместе с именем — хоть какую-то броню против интриг, что рано или поздно потянутся ко мне из тени. Герою войны навредить непросто. Слишком много глаз следят за таким, слишком дорого он стоит деревне, чтобы позволить кому-то тихо свернуть ему шею в переулке.

А именно героем войны я и собирался стать.

Оставалась сущая мелочь. Выжить в попытках.

Я усмехнулся собственной наглости, свернул свиток и толкнул дверь дома.

Родители ждали меня в гостиной, и по их лицам я понял, что они уже знают. Оба смотрели на свиток в моей руке, и в этих взглядах лежало тяжёлое, глухое смирение. Мать поднялась первой. Она шагнула ко мне порывисто, обхватила руками и прижала к себе так крепко, что я почувствовал под её кимоно округлившийся живот. Беременность в последние недели сделала её куда чувствительнее обычного, и сейчас её плечи мелко подрагивали, а дыхание срывалось у самого моего уха. Я обнял её в ответ и стоял так, впитывая тепло, которого мне, взрослому мужчине в детском теле, вроде бы уже не полагалось хотеть. Но я хотел. Здесь, в этих руках, я снова становился ребёнком, и на короткий миг позволил себе им быть.

Отец не сказал ничего лишнего. Рёта поднялся, коротко кивнул мне — так, как кивают равному, уходящему на дело, — и протянул второй свиток, потолще первого.