Мы вышли из ворот с первыми лучами солнца, и почти сразу голова колонны сорвалась в тот темп, что не отпускал нас потом много часов подряд. Быстрый, тяжёлый, непрерывный. Шиноби идут не так, как ходят обычные люди, — мы бежали, гоня чакру в ноги, перемахивая с ветки на ветку в кронах исполинских деревьев, что окружали Коноху со всех сторон. Эти деревья я знал с детства, вернее, тело моё знало их с детства: колоссальные стволы толщиной с башню, кроны, смыкавшиеся высоко над головой в сплошной зелёный свод, сквозь который солнце проливалось редкими рассеянными пятнами. Мы неслись сквозь этот вечный полумрак, и ветер свистел в ушах, и подошвы отталкивались от коры в едином, отработанном ритме сотен ног.

Первый час дался легко. Второй — тоже. К третьему я перестал считать часы и начал считать дыхание.

Кагами держал темп безжалостно. Он не гнал нас на убой, но и не давал спуску — Батальон должен был покрыть за один день расстояние, которое обычный караван тянул бы три, и командующий выжимал из нас этот срок капля за каплей. Короткие остановки на воду и глоток пайка, ровно столько, чтобы не рухнуть, и снова вперёд. Я быстро понял смысл этой гонки. Мы не просто перемещались из точки в точку. Кагами проверял нас на прочность, отсеивал слабых заранее, ещё до первого боя, вплетал в двести разрозненных человек единый рваный пульс, чтобы в бою этот пульс не сбился.

Местность менялась под нами медленно, и я следил за этим превращением, чтобы отвлечься от жжения в лёгких.

Сначала исполинские деревья вокруг Конохи начали редеть и мельчать. Их колоссальные собратья остались позади, и на смену им пришёл лес обычный, привычный любому глазу, — высокие, но уже человеческого размаха стволы, сквозь кроны которых пробивалось больше света. Полумрак отступил, воздух посветлел, и бежать пришлось уже не только поверху, но и понизу, петляя между деревьями там, где ветви расходились слишком широко. Потом поредел и этот лес. Деревья расступались всё дальше, между ними ложились прогалины, потом поляны, и вот уже мы неслись по перелескам, где рощи чередовались с открытыми пространствами.

А к исходу дня лес кончился вовсе.

Он истаял постепенно, роща за рощей, пока вокруг не раскинулись луга — широкие, волнистые, поросшие высокой травой, что стелилась под ветром длинными серебристо-зелёными волнами. После лесного полумрака простор давил на глаза непривычной ширью. Небо распахнулось над головой во всю величину, закатное солнце легло на траву длинными косыми лучами, и мы бежали теперь по земле, гоня чакру в ноги, поднимая за собой шелест потревоженной травы. Северная граница Страны Огня. Дальше начиналась чужая земля.

Мы прибыли к месту встречи за шестнадцать часов.

Шестнадцать часов почти непрерывного бега, с короткими привалами, что не складывались и в один полный час отдыха. Когда голова колонны наконец остановилась и по рядам прошла команда «стой», я едва устоял на ногах. Мышцы горели, лёгкие саднило, чакра в каналах опустилась до тревожно низкой отметки. Рейко рядом тяжело оперлась ладонями о колени, хватая воздух ртом; даже её упрямство сдало под этим темпом. Такеши повалился прямо в траву, а Куро и Широ, вымотанные не меньше хозяина, растянулись рядом, вывалив языки.

И всё же мы пришли на восемь часов раньше условленного срока.

Восемь часов форы. Я понял замысел Кагами: прийти первыми, встать на землю прежде союзника, осмотреться и отдохнуть, встретить Узумаки со свежими, а не с загнанными силами. Командующий не собирался отдавать даже такой малости на волю случая.

Кагами отдал приказ на отдых, и Батальон растёкся по лугу стихийным лагерем — не разбитым по уставу, а просто осевшим там, где рухнули люди. Палатки поднимались вразнобой, кое-где уже занимались костры, кто-то жевал паёк, кто-то спал прямо на голой земле, подложив под голову свёрнутый плащ. Сам Кагами не позволил себе передышки. Он подозвал нескольких шиноби — из тех, что ещё держались на ногах твёрже прочих, — и негромко отдал распоряжение. Расставить сигнальные ловушки по всему периметру стихийного лагеря. Печати-оповещатели, растяжки с чакрой, тонкая сеть чутких нитей, что вскинет весь лагерь на ноги при малейшем чужом движении. Даже отдыхая, мы отдыхали настороже.

Я сумел урвать несколько часов сна. Провалился в него, едва коснувшись земли, и вынырнул уже в предрассветной серости, разбуженный сменой караула. Тело ныло, но чакра восстановилась, и ноги снова слушались. Я поел, проверил снаряжение и катану, размял затёкшие плечи. Рейко и Такеши поднялись рядом, помятые, но живые.

Спустя восемь часов после нашего прихода — ровно к условленному сроку — на южном горизонте показались тени.

Их заметили дозорные, и по лагерю прокатилась короткая волна тревоги, тут же улёгшаяся. С юга, оттуда, где лежали Земли Огня и Узушио, к нам стремительно неслись тёмные пятна силуэтов. Много. Быстро. Я поднялся и всмотрелся, положив ладонь на рукоять катаны, но напряжение отпустило почти сразу. Они шли с юга, со стороны союзника, и шли открыто, не таясь.

Прошло несколько минут, и стало ясно окончательно. Союзники. Узумаки.