Сам он в силу своей специальности первое время тоже останется в тылу — допросчики нужнее в глубоком тылу, чем на передовой, и его умение вскрывать людей ценили слишком высоко, чтобы бросить в первую же мясорубку. Первое время. Потом, когда потери начнут поджимать, его всё равно вытянут на фронт — так было всегда, так будет и теперь. Но и там у него, ветерана прошлой войны, шансы уцелеть были не в пример выше, чем у зелёного генина. Он умел выживать. Он это уже доказал однажды.

Значит, расклад складывался так: Сатоми остаётся в деревне ради второго ребёнка и почти наверняка переживает войну. Он сам, скорее всего, тоже — пусть и не наверняка. А если случится худшее и один из них всё же не вернётся — у Кенджи останется хотя бы один родитель. Хотя бы один. Ради этого, если совсем честно, всё и затевалось.

Рёта закрыл глаза на мгновение, и перед ними встало лицо сына — не то серьёзное, недетски-взрослое, что порой заставляло его самого тревожно замирать, а другое, редкое: как Кенджи улыбался, когда думал, что его не видят, — коротко, тепло, совсем ещё мальчишески.

Главное, чтобы её пережил ты, — подумал он, и мысль эта была тверже любого приказа, любого долга перед деревней. — Всё остальное я как-нибудь устрою сам.

Он открыл глаза, взял перо и снова склонился над отчётом. Работа не ждала. Шестой за месяц — и, судя по всему, далеко не последний.

* * *

Кагами Учиха любил эти спарринги куда больше, чем показывал.

Стоя посреди четырнадцатого полигона, в доспехах, что достались ему от Второго, он смотрел, как трое его учеников расходятся веером, и в чёрных, ещё не тронутых шаринганом глазах теплилось тихое удовлетворение. Полгода назад они дрались как трое детей рядом. Теперь — как команда.

Рейка ударила первой.

Пальцы её сложились в знакомую вереницу печатей — быстро, без единой заминки, куда чище, чем месяц назад, — и над полигоном взвился рёв пламени. Катон: Великое драконье пламя, техника ранга Б, которую она освоила лишь недавно: огненный вихрь в форме драконьей головы рванулся к Кагами, обжигая воздух. Он отметил про себя, не переставая двигаться, что резерв девочки дорос уже до верхней границы чуунина, вплотную подступив к джонинскому, — этого хватало, чтобы поднять такое пламя три, от силы четыре раза, прежде чем она выдохнется. Два тёмных томое в её глазах вращались ровно, считывая каждое его смещение.

Кагами ушёл от дракона плавным шагом в сторону — и в этот бок уже неслись три воющих вихря.

Нинкены Такеши подросли за последние месяцы, и подросли крепко. Куро и Широ, прежде вертевшиеся под ногами хозяина щенками, теперь были достаточно сильны, чтобы крутить Гатсугу самостоятельно, не вытягивая ни капли чакры из самого Такеши, — три отдельных сверлящих смерча вместо прежней связки. Резерв мальчишки так и замер на уровне среднего чуунина, самый скромный во всей команде, и Кагами знал, что это гложет его. Но Такеши брал не резервом. Он брал нюхом, чутьём на ловушку, слаженностью со зверями и той холодной головой, что в бою стоила иного резерва.

Кагами скользнул между смерчами — и там, где он только что стоял, осталась лишь щепа от разлетевшегося пня. Каварими. Тело он подменил на долю секунды раньше, чем это стало необходимо, и уже в развороте увидел то, ради чего всё и затевалось.

На него шёл Кенджи.

Мальчишка. Его главная гордость и его же главная головная боль.

Кагами оценивал его на бегу, привычно, как оценивал всё. Резерв Кенджи давно превзошёл многих токубецу-джонинов из тех, что не живут ниндзюцу, — и всё же для полноценного джонина был ещё маловат. Зато остальное… Особый стиль владения клинком выводил мальчишку по одному лишь кэндзюцу в высшие эшелоны деревни, туда, где считаются единицы. Тайдзюцу он сплетал с ниндзюцу так, что одно перетекало в другое без шва. А коллекция его приёмов за последние месяцы разрослась настолько, что делала Кенджи самым разносторонним из троих учеников — оружием на любой случай.

Слабых мест у него было немного, но Кагами видел их ясно. Сюрикендзюцу мальчишка почти не трогал — метал редко и без охоты. Дара сенсора у него не было почти вовсе. И, что тревожило Кагами больше всего, Кенджи слишком уж полагался на клинок и кулак, снова и снова забывая про ниндзюцу, будто оно было чем-то второстепенным, а не половиной его арсенала.

Но то, что он делал клинком, было почти искусством.

Кенджи вошёл в третье ката своего дыхательного стиля — Текучий танец. Тело и клинок потекли единой волной, вода взметнулась вдоль лезвия живой лентой, и весь он обратился в поток: плавный вьющийся разрез заструился по воздуху, как волна по глади, огибая и рассекая всё на своём пути одним нескончаемым движением, в котором нельзя было различить, где кончается взмах и начинается следующий. А затем, без единого разрыва, поток сорвался в четвёртое — Бьющий прилив. Плавность обернулась шквалом: Кенджи закрутил тело и клинок в текучем вращении и обрушил не один удар, а целую череду, разрез за разрезом, одновременно и подряд, как прилив, что снова и снова разбивается о берег и не отступает.