Я не помню, как дошёл до дома. Помню только, что ноги вели сами, а голова была пустой и звенящей, как после долгого крика, которого не было.

*

Дома меня встретили два взгляда.

Встревоженный — материнский. Сатоми поняла всё в ту же секунду, как я переступил порог; матери такое читают без слов, по чему-то в лице, в плечах, в том, как ты держишь голову. И понимающий — отцовский. Рёта работал в допросном отделе, Рёта воевал, Рёта знал этот взгляд, потому что когда-то принёс его домой сам.

Меня усадили на кухне. Мать сунула мне в руки чашку чая, горячую, и я обхватил её ладонями и держал, не пил, просто держал, потому что тепло было настоящим, а всё остальное — нет.

Отец начал говорить. Не про сегодня — про своё, старые миссии, лёгкие и даже смешные, без единой страшной детали. Как заблудились всей командой в тумане и вышли к своим же с другой стороны. Как один его напарник боялся лягушек и это чуть не сорвало засаду. Тёплые, живые пустяки, которые он выкладывал один за другим, не требуя от меня ни ответа, ни внимания, — просто чтобы в кухне звучал живой голос, чтобы я слышал: жизнь есть, она продолжается, она вот здесь. Мать накинула мне на плечи плед, села вплотную, приобняла молча. От неё пахло домом, готовкой, чем-то травяным, и я сидел под её рукой, двенадцатилетний, с чашкой стынущего чая, и впервые за этот день позволил плечам опуститься.

И вот тогда, в тепле, под отцовский голос про лягушек, до меня дошло по-настоящему.

Я попал в мир, где цена человеческой жизни назначается в том самом кабинете распределения задач. Где у каждого есть ранг, а у ранга — цена. Где любого — купца, шиноби, ребёнка, меня, мать, отца — можно заказать, оформить свитком, и кто-то придёт и сделает то, что сегодня сделал я. Спокойно, профессионально, как на тренировке. Мирные дни в академии, соседка с мандаринами, сёги с Шикатой — всё это держалось на тонкой корке над этой бездной, и корка была тоньше, чем мне хотелось верить.

Я не заплакал. Как-то не получилось — то ли Iron Mind не пустил, то ли просто нечем было. Но что-то во мне в тот вечер стало старше и жёстче, и назад дороги уже не было.

*

Неделю я не ходил на полигон.

Я был дома — помогал матери, сидел с отцом, слушал его истории, теперь уже расспрашивая и вытягивая, потому что мне нужно было понять, как они с этим живут. Как можно нести такое годами и оставаться собой. Отец не давал красивых ответов, говорил: привыкаешь. Не в том смысле, что перестаёшь чувствовать, а в том, что учишься носить. Как рюкзак: сначала спину ломит, потом нарастают мышцы.

А по ночам я уходил за дом и тренировал Логию. Песок тёк сквозь пальцы, собирался обратно, обращал мою руку в поток и возвращал, и в этой тихой тайной работе, которую не видел никто, я принимал решение.

К чёрту осторожность. К чёрту план «раскроюсь, когда стану старше». Сегодня я увидел, как тонка граница между живым и мёртвым в этом мире и по какую её сторону оказывается двенадцатилетний генин, если не вовремя окажется слаб. Мне нужна сила — вся, какая есть, и как можно быстрее. А значит, мне нужен Кагами настоящий, а не тот, от которого я прячу половину арсенала.

Я расскажу ему. Про Логию, про Лаву. Не про систему — систему я не отдам никому, это уже не осторожность, а инстинкт. Но про сами силы — да. Потому что учиться вполсилы я больше не мог себе позволить.

*

Через неделю, в семь утра, я стоял на полигоне четырнадцать.

Ещё бледный — за неделю такое не смывается, — но внутри уже была не пустота, а что-то твёрдое и собранное. Мрачная решимость, если называть вещи как есть.

Рейка пришла, как всегда, первой. Тоже бледнее обычного, с тенями под глазами, но её взгляд я разобрал сразу: два спокойных, погашенных томое в каждом глазу — и та же решимость, что несла я сам. Мы встретились глазами и без слов поняли друг друга; она коротко кивнула, я кивнул в ответ. Такеши явился с нинкенами, притихший, без обычных подколок, но с тем же огнём мрачной собранности в лице, и молча встал рядом. Куро ткнулся носом мне в ногу, будто проверяя, здесь ли я, и я потрепал его по загривку.

Кагами ждал нас. Он оглядел троих, и что-то в его лице чуть смягчилось — он увидел, что мы пришли не сломленными, а решившими, и кивнул удовлетворённо и тихо, как человек, чьи ученики только что прошли этап, который проходят не все.

Он сложил знаки, появились клоны. Рейка со своим ушла к западной стене, Такеши — в дальний угол, привычно и буднично, будто и не было этой недели. Я не двинулся.

— Кагами-сенсей, — сказал я тихо, так, чтобы не долетело до клонов и до ребят. — Мне нужно поговорить. Наедине. Там, где нас точно никто не увидит и не услышит.

Он посмотрел на меня долго и задумчиво, тем взглядом, что видел больше, чем я говорил вслух. Потом кивнул, подошёл, положил руку мне на плечо. Шуншин.

*

Полигон, на который мы попали, я никогда прежде не видел.