Рёта видел этот тип людей не впервые. Не фанатик, не отморозок — просто человек, по-настоящему преданный своей деревне, готовый унести то, что знает, в могилу, потому что иначе не умеет. С такими по-хорошему выходило редко. С такими Рёта, если честно, даже испытывал что-то похожее на уважение — и оттого не любил эту часть работы особенно.

Он выждал ещё минуту. Молчание было ответом, и ответ был окончательным.

— Ну что же, — сказал Рёта, поднимаясь и отодвигая стул. — По-хорошему не выходит. Значит, будем по-плохому.

Он вышел, не оглянувшись, и прикрыл за собой тяжёлую дверь.

В коридоре его уже ждали — бледный молодой человек с длинным светлым хвостом и знаком клана Яманака на нашивке, прислонившийся к стене с папкой под мышкой и выражением спокойной готовности на лице.

— Он весь ваш, Яманака-сан, — сказал Рёта, кивнув на дверь. — Чуунин из Облака. Крепкий. Языком его не взять.

Яманака кивнул — коротко, по-деловому, без лишних слов, — поправил папку и шагнул внутрь. Дверь допросной затворилась за ним с тем же глухим звуком.

Рёта не стал задерживаться. То, что произойдёт за этой дверью, он давно научился оставлять за ней — не из брезгливости, а из простого понимания, что каждому в этой машине своё место, и заглядывать в чужое незачем. Его место было дальше по коридору, в тесном кабинете с единственным окном, за столом, на котором его дожидался очередной пустой бланк отчёта.

Он сел, обмакнул перо и вывел дату. Рука привычно заполняла графы — время задержания, деревня, предполагаемый ранг, — а мысль тем временем цеплялась совсем за другое.

Шестой.

Шестой чужой шиноби за последний месяц. Рёта отложил перо и потёр переносицу, позволив себе на секунду просто подумать, без бланка перед глазами.

Все шестеро — из разных деревень. Облако, Песок, Туман, Земля. Разные лица, разный выговор, разное снаряжение — и одно и то же на всех: каждого взяли не на самой границе, а уже за ней, в глубине, там, где чужому шиноби делать нечего, кроме как высматривать, считать, запоминать. Разведка. Пробы. И это только те, кого удалось поймать. Сколько прошло мимо патрулей и вернулось к своим с полными руками сведений, не знал никто, и именно это Рёту тревожило сильнее всего.

Патрули на границах усилили ещё в прошлом месяце. Резервы подняли — тихо, без объявлений, но всякий, кто умел читать такие знаки, читал их без труда. В воздухе стояло то самое, что Рёта помнил слишком хорошо по прошлому разу: тяжёлое, вязкое ожидание, копящееся, как духота перед грозой. Не одна деревня — сразу несколько, и все разом принялись прощупывать чужие рубежи. Так не делают перед годами мира. Так делают перед войной.

Продолжение прошлой бойни зрело на границах, и Рёта, в отличие от многих, кто успел забыть, узнавал приближение по запаху. Времени оставалось не так много, как хотелось бы. Меньше, чем он смел надеяться ещё год назад.

Единственное, что по-настоящему его успокаивало, лежало вне этих стен, дома, — и мысль об этом на миг разгладила складку между бровями.

Сатоми была беременна. Они успели.

Изначально они хотели остановиться на одном ребёнке. Кенджи хватало им с лихвой — мальчик рос, требовал внимания, и оба, глядя на него, не раз соглашались, что одного такого сына достаточно для полного счастья. Но приближающаяся война перечеркнула эти планы одним росчерком, как перечёркивала любые расчёты о будущем в мире шиноби.

Они надеялись, что у них будет больше времени. Больше лет, чтобы вырастить сына спокойно, без спешки, без тени фронта над головой. Времени оказалось слишком мало. И тогда, поговорив однажды ночью тихо и долго, они приняли решение, от которого у Рёты до сих пор что-то сжималось внутри всякий раз, когда он думал о нём прямо.

Второй ребёнок.

Он тут же одёрнул себя — не позволяя мысли соскользнуть в холодный расчёт, каким она вовсе не была. Они будут любить этого ребёнка. Любить не меньше первого, всем сердцем, без остатка — в этом Рёта не сомневался ни секунды, и сама Сатоми, он знал, уже говорила с будущим малышом по вечерам, положив руку на ещё почти незаметный живот. Это будет их дитя, желанное и родное.

И всё же факт оставался фактом, и Рёта, как человек, привыкший смотреть правде в лицо на своей работе, не прятал его и от себя. Ребёнок был ещё и поводом. Законной, никем не оспоримой причиной для Сатоми остаться в деревне, когда всех, кто может держать оружие, начнут отправлять на фронт. Беременную не пошлют в бой. Мать с младенцем на руках — тоже. Она вернётся к тому, чем занималась до рождения Кенджи, — станет снова инструктором при академии, будет учить чужих детей и растить своего, будет нужна деревне здесь, в тылу, а не там, где перемалывают людей.

Будет жива.

Вот что стояло за всем этим на самом деле, если снять красивые слова. Она переждёт войну в деревне — до тех пор, пока положение не станет совсем отчаянным. Если станет вовсе. А Рёта всем существом надеялся, что не станет.