Вокруг лежали люди. Части людей. Пыль под ними становилась тёмной и вязкой, и от этой темноты поднимался запах — тёплый и железный, узнаваемый сразу на каком-то дочеловеческом уровне. Запах, который тело понимает раньше разума.

Это сделал я.

Не «команда». Не «мы отбили нападение». Вот эти — я. Этой рукой. Этим клинком, который мне подарили родители на выпуск, выложив за него сумму, неподъёмную для двух чуунинов, потому что гордились мной.

Я хотел отвести взгляд и не мог. Ноги вросли в землю. Дыхание сбилось — Тотальная Концентрация, работавшая фоном годами, впервые за долгое время споткнулась.

Краем восприятия — Рейка. Она застыла в нескольких шагах, точно так же приросшая к месту, и мелкая дрожь шла по всему её телу, от плеч к пальцам. А глаза… Шаринган в её глазах горел — не спокойным светом узнавания, каким она читала мои движения на спаррингах, а лихорадочно и жадно, будто сам глаз против её воли впитывал эту сцену, вжигал каждую деталь в память навсегда. Томое крутились как бешеные, и в какой-то момент — я успел заметить сквозь собственное оцепенение — их стало по два в каждом глазу. Она даже не поняла, что пробудила второе.

Из леса донёсся звук — Такеши. Он сорвался в кусты первым, и оттуда пришли рвотные спазмы, надсадные. Для его чутья это был не просто запах крови, а всё разом — вскрытые тела, то, что вытекает из мёртвых, когда мышцы отпускают. Обоняние, которым он гордился, обернулось против него. Куро и Широ метались рядом, прижав уши, поскуливая, не понимая, чем помочь.

А я всё стоял.

*

Кагами не медлил. Он возник перед Рейкой — я даже не заметил движения, — и ладонь легла ей на глаза, мягко, полностью перекрыв обзор.

— Держи закрытыми, — сказал он тихо и ровно. — Не открывай.

Она не отреагировала. Он повторил раз за разом, всё тем же спокойным голосом, без нажима, как повторяют испуганному животному, — пока из её горла не вырвался рваный вздох и она не кивнула под его ладонью, коротко и часто.

Они исчезли.

Прошло, наверное, две минуты. Я так и стоял, глядя в одну точку, где лежало то, что несколько минут назад было человеком с топором. А потом обзор мне перекрыла синяя спина в доспехах Тобирамы. Кагами встал прямо передо мной, между мной и трактом, закрыв собой всё, и я упёрся взглядом в белый мех его воротника.

— Кенджи.

Я не ответил.

— Кенджи.

Голос был тот же, спокойный, но теперь в нём появилось что-то ещё, для чего у меня тогда не нашлось названия, а сейчас я назвал бы это добротой — терпеливой, много раз проходившей через это самое.

— Кенджи.

На третий или четвёртый раз мой взгляд наконец сфокусировался. На нём, на чёрных спокойных глазах, в которых не было ни осуждения, ни жалости — только понимание. Он кивнул, один раз, будто говоря: вот, вернулся. Положил ладонь мне на плечо, тяжёлую и настоящую, и мир смазался в шуншине.

*

Главный вагон каравана качнулся вокруг нас.

Рейка забилась в угол, обхватив колени, с закрытыми глазами, и всё ещё дрожала, но уже тише. Такеши привалился к противоположной стене, прижимал к носу какую-то тряпку и дышал сквозь неё рвано. Куро и Широ жались к его ногам, тревожно поглядывая то на хозяина, то на дверь. Кагами усадил меня на скамью — не грубо, но твёрдо, не оставляя выбора, — и снова исчез.

Снаружи что-то происходило, но я не вникал. Голоса возниц, потом движение, потом караван тронулся, колёса заскрипели, вагон качнуло. Кто-то должен был разобраться с тем, что осталось на тракте. Кагами, наверное. Он всё делал сам и молча.

Когда он вернулся, то не стал возвышаться над нами — сел прямо на пол вагона, спиной к стене, чтобы оказаться с нами на одном уровне. И заговорил. Не нотацию, не «так надо». Он рассказал о своём первом разе. Тихо, без подробностей, которые могли бы ранить, но и без утешительной лжи. О том, что было ему тогда немногим больше, чем нам сейчас. О том, что он тоже застыл. О том, что старший в его команде сделал для него примерно то же, что сейчас делал он для нас. О том, что это не проходит бесследно — и не должно проходить, потому что в тот день, когда убийство перестанет что-то значить, шиноби перестаёт быть человеком и становится просто оружием, а Коноха, сказал он, держится не на оружии, а на людях, которые помнят цену.

— То, что вам плохо, — сказал он, и уголки его губ едва заметно дрогнули, но не в улыбке, — значит, что с вами всё в порядке. Плохо было бы, если бы вам было хорошо.

Рейка слушала, не открывая глаз. Такеши опустил тряпку. Я смотрел на свои руки — они больше не дрожали, и почему-то от этого было ещё хуже.

Уже в Конохе, на полигоне, Кагами собрал нас в последний раз за тот день. Мы были одинаковые — бледные, с этим плавающим взглядом, что ни на чём не задерживался; даже Рейка, всегда державшая спину прямой, сидела ссутулившись.

— Берём перерыв на неделю, — сказал он наконец. — Идите домой, к родным. Приходите в себя. Я буду здесь каждый день, с семи до трёх. Понадобится совет, тренировка, спарринг — просто приходите. — Он оглядел нас. — Свободны.