Не каждый день, но регулярно — на закрытый полигон, за печати Узумаки, туда, где я мог не прятаться. Там Логия выходила на свет. Там я впервые при свидетеле поднял пламя в полную силу: провёл ката Дыхания огня целиком, и на месте привычной сухой манеры вспыхнула настоящая огненная дуга, и жар прокатился по полигону так, что Кагами чуть отступил и посмотрел на меня иначе — не с тревогой, а с профессиональным, оценивающим интересом мастера, увидевшего новый инструмент. Там я будил Лаву осторожно, по краю, чувствуя, как тяжёлый горячий пласт внутри отзывается на зов. Там же оттачивал рыбье карате и первые, ещё сырые ката Водного Дыхания.

И прогресс пошёл семимильными шагами.

Раньше Disciple ускорял то, что я делал вполсилы, скрываясь. Теперь — в полную. Кагами видел мои настоящие пределы и бил точно в них, раз за разом сдвигая. Логию, которую я до этого ковырял по ночам в одиночку, впервые вёл наставник — пусть он и не знал её природы, зато знал принципы боя, движения, тактику и накладывал их на мою силу так, что она расцветала. Впервые за эту жизнь я учился, не оглядываясь.

Дома учёба тоже не останавливалась. Мать доводила со мной Текущий Клинок и подступалась к Водяной пуле, подсовывала всё более хитрый Футон; отец, отложив тайдзюцу, которое я уже перерос, взялся за другое — допрос, чтение людей, разбор того, как по мелочам собрать картину из молчания собеседника.

*

И только теперь, окрепнув, мы начали брать миссии, ради которых всё это было нужно.

Выслеживание бандитских лагерей с последующей — как значилось в свитках — «ликвидацией». Теперь я знал вес этого слова не из свитков. И шёл на него осознанно.

Их было несколько за те недели, и они слились для меня в одну работу: долгий тихий подход по следу, который брал нюх Такеши, разведка местности, где Рейка своими двумя томое считывала часовых на подходе, и короткий, выверенный удар на рассвете. Мы не были уже той командой, что застыла на залитом кровью тракте. Убийство не стало лёгким — Кагами вбил в нас, что лёгким ему становиться нельзя, — но оно перестало парализовать. Мы делали дело, помнили цену и возвращались домой людьми. Iron Mind по-прежнему держал меня в бою холодным и точным, но теперь я знал, что́ придёт после боя, и встречал это, не разваливаясь.

Мы сработались. Такеши вёл нас к цели, Рейка прикрывала и жгла, я входил первым и заканчивал быстро. Кагами чаще стоял в стороне и смотрел — вмешивался всё реже, и его молчаливое доверие говорило больше любой похвалы.

*

А потом был вечер, когда я вернулся домой выжатый после закрытого полигона, мечтая только рухнуть в кровать, — и меня огорошили.

Мать сидела за кухонным столом. Отец — рядом, и на его обычно сдержанном лице было то, чего я давно не видел: чистая, ничем не отягощённая радость.

— Кенджи, — сказала мама, и голос у неё чуть дрожал, но на этот раз не от страха. — Сядь. Нам нужно тебе кое-что сказать.

Я сел, ещё не понимая, внутренне сжавшись по привычке последних недель — плохие новости, что ещё. Она взяла мою руку.

— Ты будешь старшим братом.

Я моргнул. Мир, в котором жизнь имела цену и каждого можно было заказать свитком, вдруг качнулся — и на его тёмном фоне зажглось что-то маленькое, тёплое и оглушительно живое.

— Что? — выдавил я.

— Я беременна, — улыбнулась мама, и по её щеке скатилась слеза, но улыбка была такая, что у меня перехватило горло.

Отец положил свою тяжёлую ладонь мне на плечо — так же, как Кагами тогда на тракте, но всё было наоборот: тогда меня держали над бездной, а сейчас — над чем-то совсем другим. Я смотрел на маму, на её лицо, на ещё плоский живот, за которым уже пряталась чья-то новая жизнь, — и впервые за эти недели, полные смерти, почувствовал, как что-то внутри разжимается.

Кто-то новый, — подумал я, и мысль эта была светлее всего, что приходило мне в голову за долгое время. — Кто-то, кого я буду защищать. Чего бы это ни стоило.

И в этот момент решимость стать сильнее — та самая, что родилась на залитом кровью тракте, — обрела наконец не только страх в основании, но и то, ради чего стоит.

Семь месяцев под началом Кагами. Я вошёл в них мальчишкой, который думал, что знает работу шиноби. Выходил из них кем-то другим — и, кажется, впервые был этому рад.

Глава 21. Перед бурей

Пленный молчал уже второй час.

Рёта Ямасиро сидел напротив него за узким металлическим столом допросной, сложив руки, и смотрел без нажима — тем ровным, ничего не обещающим взглядом, который за годы службы стал его рабочим инструментом не хуже куная. Человек по ту сторону стола был из Скрытого Облака — это выдавали и покрой снаряжения, снятого при задержании, и выговор тех немногих слов, что он всё же обронил в первый час. Чуунин, судя по всему. Не из сильнейших, но и не из тех, кого ломают за десять минут.

— Мы знаем, что ты шёл не один, — сказал Рёта негромко, в который раз. — Знаем, что вас забросили вглубь. Не знаем зачем. Расскажи — и всё закончится проще, чем ты думаешь.

Пленный поднял на него глаза — усталые, но твёрдые — и снова отвернулся к стене, не сказав ни слова.