Скрытый глубоко за стенами скал, укрытый от любого взгляда сверху, и повсюду печати — плотные, наложенные слоями, вязь в вязи. Я не был мастером фуин, но даже я узнал руку Узумаки в этой работе. Такие печати не выпустят наружу ни звук, ни всплеск чакры, ни, наверное, само присутствие.

— Это моё место, — сказал Кагами просто. — Здесь нас не услышат. Говори.

Я вдохнул. И рассказал.

Про Логию я не рассказывал — я показал. Обратил руку в песок прямо перед ним и собрал обратно. Поднял из ничего горсть песка в воздух. Коснулся сухой ветки на земле — и она осыпалась трухой, отдав всю влагу до капли. Провёл Серпом — песчаная дуга прошла по земле, оставив за собой осушенный след. Кагами смотрел молча; ни один мускул на его лице не дрогнул, но чёрные глаза стали внимательнее и острее.

Потом я рассказал про Лаву. Про то, что она спит, что я ни разу не будил её всерьёз, но чувствую внутри тяжёлым горячим пластом. Здесь показывать я не рискнул — просто рассказал. А заодно объяснил то, о чём молчал дольше всего.

— Мой стиль кэндзюцу, — сказал я, — на самом деле не совсем кэндзюцу. Это дыхательная техника. Шесть ката, каждое построено вокруг образа пламени. На людях я всегда гнал их всухую, гасил огонь, выдавал за особую манеру работы клинком — чтобы не объяснять, откуда у бескланового мальчишки настоящее пламя.

Кагами чуть склонил голову, слушая.

— Но пламя в них настоящее. И с Лавой я могу воспроизвести любое ката целиком — со всеми эффектами, как оно задумано, а не в половину силы. Огонь, жар, всё. Я просто ни разу не делал этого при свидетелях.

— Покажешь, когда переработаем программу, — сказал он. Не просьба, а спокойная констатация. — Не здесь и не сейчас. Но покажешь.

Я кивнул. Потом рассказал про воду — что рядом с ней я сильнее, что порой сама вода будто тянется навстречу намерению раньше, чем я успеваю оформить технику. Про идеи для ката Водного Дыхания, переложенного с огня на воду. Про более сложные приёмы рыбьего карате, которые хотел освоить. Откуда я всё это взял, я не уточнял, а он не спрашивал — просто выкладывал концепции, будто они мои.

Кагами задавал вопросы, точные и по делу: как работает осушение на живом, сколько держится превращение, что происходит при контакте песка с водой. И тут я сказал главное — ничего не происходит, вода мне не вредит, совсем. Он не спросил ни разу «откуда» и ни разу «как». Единственное, что интересовало его по-настоящему, я уже знал.

И он спросил это снова. Тихо, без Яки на этот раз, просто глядя мне в глаза:

— Ты на стороне Конохи?

— Да, — сказал я. После этой недели — без единого колебания.

Он кивнул.

*

— Я понимаю, почему ты скрывал, — сказал Кагами, когда я закончил. — Ребёнок с такими силами и без клана за спиной — мишень. Для чужих и для кое-кого из своих. Ты был прав, что молчал. — Он помолчал. — Я никому не скажу. Пока.

Я напрягся на этом «пока».

— Когда ты окрепнешь, — продолжил он ровно, — о твоих возможностях должен будет узнать Хокаге. Не сейчас — тогда, когда ты станешь достаточно силён, чтобы это знание работало на тебя, а не против. Но это будет потом, а не сейчас. Согласен?

Я подумал о Хирузене — о Профессоре, взявшем в ученики легендарную троицу и лично попросившем Кагами заняться нами.

— Согласен, — сказал я.

— Хорошо. — Уголки его губ дрогнули, на этот раз почти в улыбке. — Тогда дай мне время. Мне нужно переписать твой план тренировок полностью. То, что ты показал, меняет всё.

Мы вернулись на полигон четырнадцать тем же шуншином, и — я не сразу это осознал — нашего отсутствия никто не заметил. Клоны работали с Рейкой и Такеши, время на закрытом полигоне текло иначе, чем казалось. Мы будто и не уходили.

*

С того дня наши тренировки раздвоились, и обе половины пошли в полную силу.

Общая часть держалась на теневых клонах Кагами — так он успевал вести всех троих разом. Один клон гонял Рейку: генджуцу, с которым её свежие два томое работали уже иначе, катон и кэндзюцу, где её вакидзаси, выхваченный из пространственной печати в красном плаще, встречался с деревянным клинком клона снова и снова. Другой возился с Такеши — тайдзюцу, выслеживание, ловушки с пахучими травами, сбивающими даже собачий нюх, звериные связки с Куро и Широ. А оригинал чаще всего доставался мне — чакро-клинок, тот самый навык, который Кагами унаследовал от Тобирамы и в котором был, пожалуй, лучшим из живущих. Меня по-прежнему вело чутьё к воде, но металл под чакрой оказался отдельной наукой, и я жадно её глотал.

А потом мы с Кагами исчезали.