Первая С-ранга обошлась без разбойников и без единого удара — просто заблудившийся мальчик, которого хорошая команда вернула домой. И в этом не было ничего разочаровывающего. Не каждая миссия должна быть битвой; иногда работа шиноби состоит именно в том, чтобы кто-то снова смог дышать спокойно.

Кагами шёл замыкающим — молчаливый, наблюдающий. Один раз, на середине пути, я снова поймал его взгляд на себе — тот же оценивающий, задумчивый. Он думал о чём-то, глядя на меня: о темпе, который я держал без усталости, о резерве, который почти не просел, о вещах, которые не объяснялись досье бесклановго мальчика из семьи чуунинов.

Он не заговорил об этом. Но рано или поздно этот разговор состоится — я знал это так же точно, как то, что он уже сложил все увиденное куда-то в свою тихую, методичную память.

Глава 20. Цена жизни

К пятому месяцу под началом Кагами я почти поверил, что знаю, как выглядит работа шиноби.

D-ранги никуда не делись — прополка, доставки, поиск очередного тактически одарённого кота. Кот, к слову, был уже другой, но с той же врождённой ненавистью к людям, которые пытаются вернуть его законному хозяину, и Такеши теперь отлавливал таких профилактически, с обречённым видом человека, смирившегося со своим проклятием. Но между этой бытовухой всё чаще вклинивалось С — и первые месяцы оно оказывалось на удивление мирным.

Охрана караванов, поисковые вылазки, патрули по спокойным обжитым землям вдоль торговых трактов. Караваны я даже полюбил: долгая дорога, скрип колёс, чужие разговоры возниц у костра, звёзды над трактом — во всём этом было что-то почти умиротворяющее, если не думать слишком пристально, зачем именно рядом с телегами идут четверо шиноби Конохи. На таких заданиях Кагами становился ещё молчаливее обычного, но это была не настороженность, а покой человека, которому дорога привычна, как собственная ладонь. Поисковые давались нам легко — с носом Такеши мы находили пропавших раньше, чем те успевали толком потеряться.

Первая наша С-ранга и вовсе обошлась без единого удара — потерявшийся в лесу мальчишка, которого мы вернули отцу целым и невредимым. Тогда я поймал себя на глупой, ничем не заслуженной улыбке: мальчик дома, отец снова дышит, а мы бежим по веткам под вечерним солнцем, и самое страшное, чем кончилась миссия, — это стёртые детские пятки. Бывает и так, думал я. Хорошо, что бывает.

Про другие миссии — те, что в свитках значились ровным канцелярским словом «ликвидация», — я, конечно, знал. Не дурак, понимал, что стоит за словом: выследить, найти, убить. Но команде такого пока не поручали, и вес этого слова оставался для меня чем-то теоретическим, вычитанным из свитков. Знать — не то же самое, что почувствовать. Эту разницу мне ещё предстояло усвоить.

А потом был караван, на который напали.

*

Их было девятнадцать. Это я посчитал уже потом, когда считать стало нечего. Тогда я видел только движение в кустах по обе стороны тракта, слышал только свист первой стрелы и короткое, ровное слово Кагами:

— Работаем.

И мы сработали.

Самым страшным оказалось то, что было легко.

Пять месяцев я каждый день бросался на джонина уровня S, который уходил от меня, как вода сквозь пальцы, который держал темп, где любая моя атака в лучшем случае оставляла влажную полосу на его доспехе. Пять месяцев я вкладывался в удар на пределе — и этого не хватало. Тело выучило бить именно так, изо всех сил, потому что иначе Кагами попросту не замечал.

А разбойник — не Кагами.

Первый вышел на меня из-за телеги с топором и азартным оскалом человека, привыкшего, что купцы не отбиваются. Я даже не подумал — тело сделало само. Первое ката, взрывной рывок, катана снизу вверх, Текущий Клинок держит воду вдоль лезвия под давлением. Удар, который на Кагами оставил бы царапину.

Разбойника он развалил надвое.

Не отбросил, не ранил. Вода вдоль клинка вошла в него, как в мокрую глину, и верхняя половина ушла в одну сторону, а нижняя ещё половину мгновения стояла, прежде чем понять, что ей уже не на чем держаться.

Я не остановился. Iron Mind держал — холодный и безжалостно исправный. Он не давал панике прорваться, и это было спасением и проклятием разом, потому что вместе с паникой он придержал и всё остальное. Я двигался. Взмах — чья-то рука отлетела в пыль вместе с кунаем. Разворот — голова сошла с плеч так чисто, что тело сделало ещё шаг, прежде чем осесть. Я фиксировал всё отстранённо, будто смотрел учебный свиток о собственных движениях: вот угол, вот траектория, вот цель поражена, следующая.

Ровно как на тренировке.

Всё кончилось слишком быстро, чтобы мозг успел подать сигнал, что происходит хоть что-то, кроме отработки ката. А потом наступила тишина, и Iron Mind, сделав свою работу, отступил. И на меня рухнуло понимание.

*

Я стоял посреди тракта и не мог пошевелиться.