Грязная одежда — но не от выпивки, я отметил это сразу, как учил меня отец за последние месяцы занятий чтением людей. Следы земли на штанах, зелёные пятна травы на футболке, характерные для человека, который продирался через заросли. Только что вернулся с очередных поисков. Вымотанный вид, красные глаза, ссутуленные плечи — не пьяница, а отчаявшийся отец на пятый день поисков.

Кагами быстро расспросил его — коротко, точно, без лишних слов, но и без холодности. Когда пропал, где видели последний раз, что было в тот день. Отец отвечал сбивчиво, с той рваной надеждой в голосе, которая появляется у людей, слишком долго ждавших.

— Есть вещь ребёнка? — спросил Кагами. — Та, с которой он редко расставался.

Отец кивнул, скрылся в доме, вернулся с деревянным луком — небольшим, детским, но сделанным с любовью. Ручная работа.

— Я ему сделал, — сказал отец тихо. — На день рождения. Он с ним... почти не расставался.

Кагами взял лук. Подержал секунду. Потом передал Такеши.

— Спасибо, — сказал он отцу. — Ждите здесь.

Такеши всё понял без слов.

Он взял лук обеими руками, глубоко вдохнул — раз, другой — запоминая запах. Куро и Широ подошли, ткнулись носами в дерево, делая то же самое. Минута полной тишины — только сосредоточенное дыхание троих следопытов, каждый из которых впитывал запах ребёнка так глубоко, как позволяли усиленные чувства.

Такеши кивнул. Убрал лук в печать на куртке.

— На восток, — сказал он.

И сорвался с места.

Мы за ним. Куро и Широ по флангам, Такеши впереди, ведомый нюхом, я и Рейка следом, Кагами замыкающим — спокойный, наблюдающий.

Такеши двигался уверенно — не как в первый день с завязанными глазами, замирая на месте, а стремительно, точно, будто видел запах как тропу перед собой. Три месяца тренировок превратили его чутьё в инструмент, которому он теперь доверял полностью.

Примерно шесть минут стремительного бега через лес — и мы наткнулись на него.

Ребёнок лежал в густых зарослях, укрытый листвой почти полностью. Без сознания.

Мы остановились. Такеши подошёл первым, осторожно раздвинул ветви.

Мальчик, лет семи. Живой — грудь поднималась и опускалась, медленно, но ровно. Я быстро осмотрел его, применяя те базовые навыки оценки состояния, что успел получить.

Ран не было. Ни следов насилия, ни порезов, ни синяков от ударов. Разбойники, если и были в лесу, к ребёнку не притронулись.

Но вид был тяжёлым — обезвоженный, худой, будто не ел несколько дней. Что было недалеко от правды: пропал пять дней назад. Губы потрескались, кожа сухая. Ноги — красные, стёртые в мозоли, некоторые лопнувшие.

Картина сложилась сама.

Он не был похищен, — понял я. — Он заблудился.

Пять дней ребёнок бродил по лесу, пытаясь найти дорогу домой. Путал следы, кружил, шёл не туда. Поисковые отряды, наверное, проходили рядом не раз — но лес большой, а испуганный ребёнок, инстинктивно прячущийся в заросли при звуке приближения, легко мог остаться незамеченным. Невольные салки, в которых он сам не знал, что убегает от собственного спасения.

Мозоли на ногах говорили о том, сколько он прошёл. Обезвоживание — о том, сколько без воды и еды.

Разбойники были в лесу. Но к этому исчезновению отношения не имели. Простое, тяжёлое совпадение — испуганный ребёнок и опасный лес.

— Заблудился, — сказал я вслух.

Кагами кивнул — он пришёл к тому же выводу, наверняка раньше меня.

Рейка достала флягу из плаща, смочила губы мальчика водой — осторожно, по капле, как и следовало при обезвоживании, не давая пить залпом. Ребёнок слабо шевельнулся, но в сознание не пришёл.

Такеши снял куртку, укрыл его. Куро и Широ легли рядом, грея.

— Несём обратно, — сказал Кагами.

Возвращение в деревню заняло меньше времени, чем поиск — теперь мы знали дорогу.

Отец увидел нас издалека — вскочил, побежал навстречу, и когда Кагами передал ему ребёнка на руки, что-то в лице этого измученного человека сломалось и собралось заново. Он прижал сына к себе, шептал что-то, чего было не разобрать, и по его щекам текли слёзы, которых он не стеснялся.

Мальчик, почувствовав знакомое, слабо приоткрыл глаза.

— Пап?..

— Здесь я, — сказал отец. — Здесь.

Я смотрел на это, и что-то тёплое поднималось внутри — то самое, ради чего, наверное, и стоило быть шиноби, если отбросить всё остальное. Не битвы. Не сила. Вот это — возвращённый домой ребёнок и отец, который снова может дышать.

Староста подошёл, вручил Кагами печать о выполнении миссии — с благодарностью, которая была искренней, не формальной.

— Спасибо, — сказал он. — Мы боялись худшего.

— Худшего не случилось, — ответил Кагами ровно. — Присмотрите за ним. Обезвоживание, истощение. Ему нужен специалист.

— Будет.

Дорога домой прошла в молчании — не тягостном, а том спокойном, которое бывает после хорошо сделанной работы.

Такеши шёл довольный — его нюх решил миссию, и он это знал, хоть и не хвастался в этот раз. Рейка была ровной, как всегда, но что-то в её осанке стало чуть мягче. Я думал о ребёнке, об отце, о том, как легко в лесу потеряться и как трудно найтись.