Слабости оказались не менее очевидны. Сюрикендзюцу — метание оружия — давалось хуже, чем хотелось бы: Racer помогал с координацией, но точность приходила только с практикой, а школьных занятий было откровенно мало по сравнению с домашними, на которые у Кенджи попросту не хватало времени успевать везде одинаково тщательно. История Конохи и каллиграфия откровенно нагоняли на него скуку — не потому что были сложными, а потому что он не находил в себе интереса вкладываться в предметы, бесполезные для выживания. Каллиграфия страдала особенно: мелкая моторика руки, выводящей иероглифы аккуратными выверенными линиями, не была его сильной стороной, как бы он ни старался. Детское тело, при всех преимуществах от системных черт, всё равно оставалось телом семилетнего ребёнка, чья мелкая моторика не поспевала за взрослым пониманием формы и стиля.

— Опять клякса, — вздохнула учительница каллиграфии однажды, разглядывая его свиток с лёгким разочарованием. — У тебя такой ровный почерк в обычных тетрадях, Ямасиро. Почему здесь не так?

— Кисть не слушается, — честно признался Кенджи, и это была правда: в отличие от меча или кунаев, тонкая кисть с её непредсказуемым нажимом так и осталась для него источником постоянного раздражения.

Спарринги начались примерно через полгода обучения, ближе к зиме. Учитель тайдзюцу, невысокий жилистый мужчина по фамилии Хагане, вывел класс во двор и объявил начало практической части программы.

— Базовая техника без практики мертва, — сказал он, оглядывая собравшихся детей. — Будем проверять, кто чему научился дома, а кто только языком горазд.

Первые спарринги Кенджи проводил осторожно, помня о собственном решении не выделяться. Но осторожность быстро столкнулась с реальностью: даже сдерживая Racer, даже нарочно замедляя реакцию, он одолевал большинство одноклассников без особого труда — годы домашних тренировок с отцом и матерью, взрослый разум и полная самоотдача давали слишком большое преимущество. Даже перед клановыми. Он начал время от времени намеренно проигрывать, чтобы не выбиваться в безоговорочные лидеры, но даже так результаты говорили сами за себя.

Из всего класса лишь горстка детей могла дать ему настоящий отпор. Один из мальчиков Акимичи — плотный, но неожиданно быстрый для своего телосложения, с врождённой физической мощью, против которой даже Racer давал лишь частичное преимущество. Двое из Учиха, мальчик и девочка, оба с тем фамильным цепким взглядом, считывающим движения противника почти инстинктивно, ещё до полноценного шарингана, но уже достаточно остро. И один мальчик из Сенджу — крупный для своего возраста, с резервом чакры, позволявшим просто давить физической силой там, где подводила техника.

Против этих четверых Кенджи побеждал примерно в половине случаев — не из-за нехватки мастерства, а потому, что природные данные противников отчасти компенсировали разницу в подготовке. Спарринги с ними оставались единственными по-настоящему интересными, требующими полной сосредоточенности, без той лёгкой скуки, что закрадывалась в бои с большинством остальных.

Дома тренировки шли своим чередом, но добавилось кое-что новое.

— Пора заняться природным преобразованием, — сказала Сатоми однажды вечером, после очередного занятия кэндзюцу. — Контроль у тебя достаточный. Раз твоя природа — вода, то и вести это мне.

Она объяснила это буднично: Суйтон был её родной стихией, и тренировки кэндзюцу теперь стали перемежаться упражнениями на формирование водной чакры. Принцип был прост в теории и сложен на практике: требовалось не просто придать чакре нужную форму, а изменить саму её природу, наделить текучестью и вязкостью настоящей воды.

Первые попытки выходили почти комично безрезультатными. Кенджи сосредотачивался, направлял чакру, пытался «почувствовать» нужное качество, но получал в лучшем случае едва уловимое ощущение влажности на кончиках пальцев, ничего похожего на полноценное преобразование.

— Не расстраивайся, — сказала Сатоми, наблюдая за очередной неудачей. — Природное преобразование — это годы практики, не недели. Я в твоём возрасте даже не подозревала о существовании такого понятия.

Кенджи кивнул, не позволяя себе настоящего разочарования: взрослая часть сознания относилась к подобным задержкам прагматично, как к ожидаемому этапу долгого процесса, без той эмоциональной остроты, которую испытало бы по-настоящему семилетнее дитя.

Рёта к этим занятиям почти не подключался — его собственной природой был Катон, огонь, и объяснять водное или ветряное преобразование с позиции совсем другой стихии вышло бы скорее запутанно, чем полезно.

— Я лучше пригожусь с общим контролем, — сказал он однажды, глядя, как Сатоми терпеливо поправляет очередную попытку сына. — Природу пусть ведёт мама, тут она разбирается.

Так и сложился новый распорядок: общий контроль чакры, хождение по дереву, базовые упражнения — с отцом; кэндзюцу и постепенно проникающее в тренировки преобразование воды — с матерью. Воздушная половина двойной природы пока оставалась нетронутой: никто из родителей не владел Футоном достаточно, чтобы учить, и Кенджи решил отложить эту часть на потом, когда найдётся подходящий наставник или просто появится больше свободного времени для самостоятельных проб.