Рёта тоже больше не смотрел на него тем изучающим напряжённым взглядом — лицо отца оставалось спокойным и удовлетворённым, будто вопрос, не отпускавший его неделю, попросту перестал существовать.

Кенджи наблюдал это безмятежное родительское спокойствие с тяжестью, которая не уходила. Не вина за умолчание — с необходимостью скрывать систему он давно смирился, это была его тайна, его выбор. Вина была глубже: за то, что сама их способность забывать тревогу, не задавать неудобных вопросов, принимать слабые объяснения как окончательные — не была их собственным решением. Это было навязано им незаметно, мягко, без спроса — каждый день, просто потому что он рядом.

Я не лгу им напрямую, — подумал он одним из вечеров, лёжа в постели. — Но и не оставляю им шанса усомниться достаточно сильно, чтобы спросить меня прямо. А это, может быть, хуже лжи.

Когда-нибудь расскажу, — подумал он следом, без прежней лёгкости в этой мысли. — И, наверное, тогда же попрошу прощения не только за то, что я такое, но и за то, что делал с их головами все эти годы, сам того не желая.

Обещание звучало тяжелее, чем когда-либо раньше.

В академии тем временем дни складывались в привычный ритм. Кенджи привык к месту у окна, к негромкому шуму клановых разговоров вокруг, к редким мимолётным кивкам от Рейки через ряд — узнавание, не больше, но и не меньше. Он не лез в уже сложившиеся группы, не пытался силой влиться туда, куда не звали, — просто учился, отвечал, когда спрашивали, помогал, если просили.

После уроков он почти каждый день виделся с Ханой и Широ — оба оказались в одном классе и крепко держались друг друга, делясь с Кенджи историями об одноклассниках, о мелких школьных драмах, что в шесть лет кажутся огромными, и о тактических задумках Широ для их совместных «миссий» в роще по выходным. С Кейске встречи выходили реже, раз в одну-две недели, обычно по уговору через родителей, но мальчик всякий раз радовался встрече с искренностью, неожиданной для его сдержанной манеры.

Разделённое время, — думал Кенджи, проводя очередной вечер с друзьями. — Не идеально. Но система рабочая.

Он понимал, что годы в академии сложатся именно так — мозаикой из отдельных кусочков дружбы, собираемых вместе лишь в редкие часы вне школьных стен, — и постепенно учился находить в этом не только неудобство, но и своеобразный покой.

Той же осенью, ближе к концу первого учебного месяца, Кенджи лежал в постели, подводя итог прошедшим неделям: академия, разделённая компания друзей, быстрый и поначалу пугающий прогресс в хождении по дереву, открытие двойной природы чакры и новое, более тяжёлое понимание собственной черты.

Он думал о Рейке и Мегуми, державшихся своих кланов в классе, — не со злостью, а с пониманием пополам с лёгким сожалением. Думал о разрезанных половинках бумаги, всё ещё лежавших где-то в ящике стола как доказательство природы, которая была настоящей, честной частью его самого. Думал о родителях, чьё спокойствие он теперь видел не просто как удачу, а как нечто, отчасти созданное им самим, без их согласия.

Шаг за шагом, — подумал он, закрывая глаза. — Дом строится с фундамента. Даже если фундамент местами кривой, и укладываю я его не до конца честно.

Уснул он в этот раз не сразу — мысли о вине перед родителями ворочались дольше обычного, пока усталость не взяла своё и не затянула его в сон.

Глава 8. Год седьмой

Примечание: Глава переписана.

Первые полгода в академии прошли в постепенно устоявшемся ритме — уроки, домашние задания, редкие совместные обеды с одноклассниками, которые так и не переросли в настоящую дружбу. Кенджи держался ровно, без рывков, поднимаясь в общей успеваемости класса медленно, но неуклонно.

К концу полугодия его место в негласном рейтинге класса — учителя вели его неофициально, но дети, разумеется, знали все цифры наизусть — закрепилось на девятой строчке из тридцати с лишним учеников. Девятое место устраивало почти идеально: достаточно высоко, чтобы не выглядеть бездарным бесклановым ребёнком, недостаточно высоко, чтобы стать предметом пристального внимания.

Сильные стороны определились быстро. Математика давалась без всякого труда — задачи, над которыми большинство одноклассников корпело с видимым усилием, Кенджи щёлкал почти мгновенно, опираясь на память взрослого человека из прошлой жизни. Чтение и письмо шли так же: хорошая память делала заучивание иероглифов формальностью, а не трудом. Тайдзюцу и ниндзюцу, насколько последнее вообще преподавалось на базовом уровне в первый год, тоже давались легко — годы тренировок с отцом дали такую основу, что школьная программа казалась повторением давно усвоенного.