Учитель — невысокий мужчина средних лет с усталыми, но добрыми глазами — начал урок с переклички, и Кенджи заставил себя сосредоточиться, отложив грусть на потом. Голос, называвший фамилии одну за другой — Учиха, Акимичи, Сенджу, Хьюга, снова Учиха, Шимура, — звучал почти ритмично, подчёркивая то самое распределение, которое он уже успел заметить глазами.

— Ямасиро Кенджи, — назвал учитель наконец, и Кенджи поднял руку.

Несколько голов повернулись на мгновение — фамилия не клановая, не узнаваемая сразу, лёгкое любопытство, тут же угасшее. Он не возражал. Незаметность была частью плана, даже если в моменте отдавала одиночеством.

После уроков, выйдя на улицу, он почти сразу нашёл Хану — она ждала его у входа, переминаясь с ноги на ногу, явно соскучившись за день без привычной компании.

— Меня в Б определили, — сказала она с лёгким разочарованием, едва завидев его. — Прикинь? Я думала, мы вместе будем.

— А я в А, — сказал Кенджи, чувствуя странную смесь: облегчение, что хоть кто-то из друзей рядом, и сожаление, что не в одном классе.

— Несправедливо, — заключила Хана с привычной прямотой, тряхнув косичками. — Зато Широ со мной в одном классе. Будем там держаться вместе хотя бы.

Кенджи кивнул, слушая, как она рассказывает о первом дне — о девочке по имени Эми, с которой уже успела подружиться, о скучном уроке чистописания и о куда более интересном рассказе учителя истории про Первого Хокаге.

— Он деревья прямо из земли выращивал, представляешь, — добавила она с восторгом. — Все слушали, даже мальчишки.

Кенджи слушал, и грусть от одинокого утра понемногу таяла — не исчезала совсем, но становилась терпимой. Тогда же, по дороге домой, он решил, что будет видеться с друзьями порознь: с Ханой и Широ вместе, раз они в одном классе, с Кейске время от времени, когда выйдет договориться через родителей.

Так проще, — подумал он. — Никто не почувствует себя обделённым, если делить время поровну.

Решение далось не без сожаления — он бы предпочёл, чтобы вся компания оставалась вместе, как раньше, в роще и в парке. Но академия расставляла свои границы, и спорить с этим смысла не было.

— Завтра увидимся? — спросила Хана у развилки, где их пути расходились.

— Завтра, — подтвердил он, и она убежала к своему дому, махнув рукой через плечо.

В выходные Рёта вывел его во двор додзё, к старой сосне с шершавой корой — той самой, под которой Кенджи столько раз сидел, наблюдая за утренними ката отца в первые годы жизни.

— Сегодня деревья, — сказал Рёта, кивнув на ствол. — Контроль у тебя уже неплохой. Пора применить его на деле.

Он показал сам — направил чакру в стопы и поднялся по стволу на несколько шагов, будто шёл по обычной земле, без всякого видимого усилия. Двигался размеренно, почти лениво, с уверенностью человека, для которого это движение давно стало привычным, как дыхание.

— Не слишком много чакры, не слишком мало, — объяснил он, спускаясь тем же спокойным шагом. — Найдёшь баланс — почувствуешь сам. Перебор оттолкнёт от ствола. Недостаток — соскользнёшь.

Кенджи кивнул, подошёл к сосне, ощутил шероховатость коры под ладонью и сосредоточился, направляя тонкую струйку чакры в стопы — так же, как делал сотни раз с листом на лбу, только теперь усилие требовалось не для удержания, а для постоянного мелкого подтекания энергии в подошвы.

Первый шаг вышел неуверенным, но рабочим — стопа держалась. Второй увереннее. Третий тоже. Кенджи ощутил прилив восторга и, не выходя из сосредоточенности, продолжил подъём, шаг за шагом, чувствуя, как тело само подстраивается под нужный поток, словно вспоминая что-то, чему его уже учили, просто в другой форме.

Пятый шаг. Десятый. Он поднимался по стволу, чувствуя лёгкое головокружение — не от высоты, додзё было невысоким и риск падения небольшим, а от того, насколько естественно всё выходило, без единого срыва. Остановился он, только когда ствол начал заметно сужаться, поняв, что выше лезть уже неразумно: высота стала ощутимой, а справится ли он с приземлением, если контроль вдруг подведёт, было неясно.

Он посмотрел вниз.

Рёта стоял у подножия сосны, запрокинув голову, и лицо его застыло в выражении, которое Кенджи не сразу опознал, — не гордость, не одобрение, а что-то более сложное, на грани оторопи.

— Спускайся, — сказал отец, и голос прозвучал чуть напряжённее обычного. — Медленно.

Кенджи спустился — медленнее, чем поднимался, тщательно выверяя каждый шаг, и спрыгнул с последних метров, приземлившись мягко, привычно гася падение телом.

— Получилось, — сказал он, не сдержав восторженной улыбки, оборачиваясь к отцу. — Пап, получилось же!

Рёта молчал несколько секунд, глядя то на сына, то на ствол сосны.

— Сколько метров, по-твоему, ты прошёл? — спросил он наконец.

Кенджи прикинул, оглядываясь на дерево.

— Шесть? Семь?