— Восемь, — тихо сказал Рёта. — Почти до середины ствола. С первой попытки.

В голосе отца не было упрёка — но не было и привычной уверенной похвалы. Только что-то напряжённое, тщательно сдерживаемое, будто Рёта разом хотел похвалить сына и что-то для себя осмыслить.

— Это плохо? — спросил Кенджи, кольнутый беспокойством от отцовского молчания.

— Нет, — ответил Рёта, качая головой, и наконец улыбнулся, хотя улыбка вышла напряжённее обычного. — Это хорошо. Очень хорошо. Просто… быстро.

Он подошёл, потрепал сына по волосам привычным жестом, но Кенджи заметил, как взгляд отца задержался на нём на мгновение дольше нужного, изучающе.

Вечером, забравшись в кровать, Кенджи прокручивал случившееся — восторг от первого успешного подъёма мешался с тем тревожным выражением на лице отца, которое он не сразу сумел расшифровать.

Восемь метров за один раз, — подумал он. — Может, и правда слишком быстро.

В глубине души он знал, что дело не в природе чакры: хождение по дереву было базовой техникой контроля, не связанной напрямую ни с одной стихией. Дело было в самом контроле, отточенном годами ночных тренировок с листом, и — чего он не мог объяснить родителям — в том, что тело и разум, переродившиеся вместе с ним, обучались иначе, чем у обычного шестилетки, без скачков и срывов, свойственных ещё не сформированной координации между разумом и каналами. Обычный ребёнок, даже одарённый, не прошёл бы восемь метров с первой попытки.

Тихая неприятная вина шевельнулась где-то внутри. Не за саму способность — он не выбирал родиться с системой, не выбирал именно эту черту, — а за то, что отец теперь будет смотреть на него этим напряжённым изучающим взглядом, пытаясь понять, что именно не укладывается в привычную картину.

Я не специально, — оправдывался он сам перед собой. — Просто получилось.

Оправдание звучало честно, но до конца не успокаивало.

* * *

Тем же вечером, когда Кенджи уже спал, Рёта рассказал Сатоми о случившемся во дворе додзё — коротко, по-деловому, но в голосе слышалось то же напряжение, что не отпускало его весь оставшийся день.

— Восемь метров, — повторила Сатоми, отложив шитьё. — С первой попытки?

— С первой, — подтвердил Рёта. — Я смотрел и не мог понять, гордиться мне или беспокоиться.

Сатоми задумалась, машинально разглаживая ткань на коленях.

— Контроль у него и правда исключительный, — сказала она после паузы. — Помнишь, минута с листком в шесть лет? Это уже было выше нормы. Видимо, он просто схватывает основы быстрее большинства, а раз база настолько прочная, она и на новую технику переносится легче.

— Возможно, — медленно сказал Рёта, будто пробуя объяснение на вкус. — Контроль у него превосходный, тут не поспоришь. Но восемь метров за раз — это не просто хороший контроль. Это что-то ещё.

— Может, и так, — согласилась Сатоми, не до конца убеждённая собственными словами, но цепляясь за них, потому что альтернатива — какое-то необъяснимое, тревожащее «что-то ещё» — пугала сильнее неопределённости. — Что бы ни было причиной, будем смотреть, как он растёт. Узнаем природу чакры — хотя бы поймём, в какую сторону его направлять с ниндзюцу.

— Хорошо бы найти простое объяснение хоть чему-то, — сказал Рёта, глядя в чашку с остывающим чаем.

Они проговорили ещё немного — о том, что хождение по дереву теперь можно усложнять быстрее, чем планировали, и о том, что стоит поговорить с инструкторами в академии насчёт способностей Кенджи, чтобы заранее подготовить почву, если специальная подготовка однажды понадобится.

— Завтра схожу за чакропроводящей бумагой, — сказала Сатоми. — Хотя бы природу определим. Заодно и тренировки выстроим точнее.

* * *

Чакропроводящую бумагу Сатоми принесла на следующий день, как и обещала, — маленький квадратный листок особой текстуры из лавки в торговом квартале, тонкий, почти прозрачный на свет.

— Вложи немного чакры, — объяснила она, протягивая лист. — Бумага отреагирует в зависимости от природы.

Кенджи взял лист, ощутил под пальцами лёгкую шероховатость и сосредоточился, направляя внутрь тонкую струйку чакры.

Реакция пришла не сразу, а в два этапа. Сначала бумага с тихим, почти неслышным треском разошлась пополам ровным разрезом, будто её рассекли невидимым лезвием. Кенджи замер, ожидая, что на этом всё кончится, — но через секунду обе половинки начали темнеть и влажнеть прямо на глазах, словно бумага впитывала воду изнутри, хотя вокруг не было ни капли.

Он смотрел на результат с почти детским возбуждением: впервые он видел подтверждение чего-то о себе, что не зависело от системы напрямую, а было частью его собственного, естественного устройства.

Сатоми и Рёта переглянулись.

— Разрезало и намочило, — сказала Сатоми после паузы, разглядывая обе тёмные влажные половинки внимательнее. — Воздух и вода. Двойная природа.