Не голосом — всей крепостью. Вой прошёл по трубам, по переборкам, по железу под моими ногами, и в этом вое было столько ненависти и оскорблённой гордости, что стены дрогнули.

А следом взбесилась чакра.

Разлитая по всему телу цитадели, она пришла в неистовство разом, будто в жилах у крепости вскипела кровь. Тёмное свечение хлынуло из каналов, потекло по стенам, набилось в воздух, и воздух стал густым и горьким. Механизмы взвыли на всех ярусах. Крепость закачалась в небе, как лодка на волне.

И шёпот превратился в рёв.

Он больше не соблазнял и не улещивал — он бил. Влезал прямо в череп, царапал изнутри, тащил наружу всё то, что я старательно запихивал поглубже. Данзо, оседающий сухой куклой у меня в руках. Кукловод, тонущий в моей лаве. Старик у колодца, которого я не уберёг. Сотни сухих оболочек, оставшихся за мной от Комори до этого острова.

Ты уже такой. Ты мой. Возьми меня, и тебе больше не придётся притворяться.

Iron Mind держал, но держал натужно, и я чувствовал, как стена гнётся под напором. Ещё немного — и уже неважно, из чего сделана моя воля: он давил не иллюзией, а правдой обо мне, а против правды разум не спорит.

Я стиснул зубы и понял, что задерживаться нельзя. Ни на минуту.

Я собрал их всех.

Разом, по всей крепости, песок поднял три сотни человек из своих гробов и понёс к пробоине в борту — солдат, техников, обслугу, раненых. Кто-то кричал, кто-то молился, кто-то обмяк и не сопротивлялся вовсе. Я нёс их коконами из спрессованного песка, стиснув так, чтобы не выпали, и они плыли по коридорам вереницей, будто зёрна по жёлобу.

Крепость выла и билась вокруг нас. Тёмная чакра лезла из щелей, свет в каналах гулял, где-то на нижних ярусах уже рвало трубы, и палубы кренились.

Я вывалился наружу вместе со всей своей ношей и рухнул вниз, к земле.

Падение вышло долгим. Я держал три сотни живых на песке, гасил скорость, растекался под ними подушкой, и Mysticism в тот момент был единственным, что позволяло мне это тянуть. Внизу, у подножия, метались огни нашего лагеря, кто-то орал команды, кто-то бежал навстречу.

Я опустил их на камни у самой границы линии и рассыпал песчаные оковы.

Три сотни пленных Страны Неба осели на землю кто как — на четвереньки, на бок, ничком. Живые. Все до единого, кроме тех двоих у орудийной палубы, которые сами не оставили мне выбора.

Сакумо оказался рядом раньше остальных.

Я стоял, глядя снизу вверх на крепость, что качалась в небе и наливалась изнутри тёмным светом, и слушал, как в голове медленно затихает чужой рёв, отступая с расстоянием.

Приказ я выполнил. Крепость зачищена, люди живы, зверь остался сидеть в своём коконе на цепи из чужих письмен.

Вот только спустить её вниз я так и не сумел. И теперь она висела над нами взбешённая, а внутри у неё бесновалось то, что знало меня лучше, чем хотелось бы.

Пленных согнали в глухую лощину за нашей линией, подальше от лагеря и подальше от крепости.

Три сотни человек сидели на камнях, связанные по десятку общей верёвкой, и молчали. Кто-то раскачивался, кто-то смотрел в землю, кто-то не сводил глаз с висящей над островом громады, откуда я их вынес. Их било мелкой дрожью, и дело было не в холоде: половина этих людей провела несколько часов замурованными в песке по подбородок, и такое не выветривается за ночь.

Допрос начали, едва рассвело.

Взялись за него Яманака, и работали они споро. Первым делом отсеяли солдат от обслуги — солдат мы и так знали, а вот механики, техники и инженеры представляли ценность. Сакумо распорядился разбирать их по одному, не позволяя переглядываться и сговариваться, и к полудню картина сложилась.

Управление крепостью держали двадцать восемь человек.

Не капитан, не единый командир, а целая смена: те, кто вёл машины подъёма, те, кто следил за распределением чакры по трубам, те, кто держал равновесие корпуса. Анкор Вантиан не летала сама. Её вели, как ведут корабль, и всякий из этой смены знал свой узел, а полную картину не знал никто, кроме троих старших инженеров.

Из этих троих у нас оказалось двое. Третий, судя по описаниям, лежал сухой скорлупой где-то в машинном отсеке — я не разбирал лиц, когда шёл ярусами.

Главное я вытянул сразу.

Крепость держалась в воздухе не только чакрой зверя. Чакра давала подъёмную силу, а высотой и положением управляли машины, и машины эти слушались людей. Посадить Анкор Вантиан было можно — медленно, стравливая мощность узел за узлом, гася подъём ярусами, — но для этого требовалось не меньше двух десятков рук в разных концах корпуса и человек, понимающий последовательность.

То есть ровно те, кто сидел сейчас передо мной на камнях.

Я доложил Сакумо, и он утвердил решение за минуту.

Заводить их внутрь я собирался сам, но входить с ними не стал.