Но дома не было. Был остров Наги, чёрная крепость над головой и завтрашний день, в котором нам предстояло найти путь наверх — к зверю, запертому в её брюхе, о котором знал я один.

Я надел повязку обратно и стал смотреть в огонь.

Иногда самое тяжёлое на войне — это не то, что делают с тобой. А то, что не смог предотвратить ты.

Глава 48. Шепот в голове

Мы стояли почти в километре от крепости.

Ближе не подпускали. Каждая попытка приблизиться приводила к одному: напор вражеских шиноби рос по экспоненте, будто мы наступали на больное место, и чем дальше за черту, тем яростнее нас отшвыривали назад. А главное — Хьюга докладывали, что при каждом таком рывке от самого центра крепости в нашу сторону начинает стягиваться чакра.

Необычная. Злая.

Похожая на чакру хвостатых, но слабее — раза в два-три даже против слабейшего из девяти. Мутная, тяжёлая, с той примесью первобытной ярости, какую ни с чем не спутаешь.

Услышав про стягивающуюся чакру, Сакумо решил не рисковать. Встал лагерем ровно на границе — на той условной линии, перейдя которую крепость начинала огрызаться. Дальше не совался. Изучал. Ждал, пока командование сложит план, как подступиться к цитадели и не потерять половину войска от не пойми чего.

А я, пока штаб спорил над картой, смотрел на крепость и не мог понять одного.

Почему она не движется.

Я помнил — чётко, из другой жизни, — что Анкор Вантиан способна летать. Не просто парить, а идти по небу, менять место, обрушиваться на цель. А эта висела над центром острова как вкопанная и лишь огрызалась чакрой, когда к ней лезли. Будто её что-то держало на привязи. Будто она ещё не была готова.

Мне это не нравилось. Когда реальность расходится с тем, что помнишь, — это либо твоя заслуга, либо западня, которую ты не разглядел.

Я не успел додумать.

Крепость двинулась сама.

Началось с очередной вылазки. Из-под цитадели хлынули шиноби Страны Неба — крупным отрядом, злым, отчаянным, будто их наконец спустили с цепи. Планеры взмыли в небо, пехота ударила по нашей линии, и наш лагерь ощетинился, встречая их огнём Учиха и водой Сенджу.

А потом тень над нами сдвинулась.

Крепость шла. Медленно, тяжело, немыслимо для своей туши, она снималась с места и ползла по небу в нашу сторону, разворачиваясь бортом. И на этом борту раскрывались орудия — жерла, длинные, тёмные, что наливались светом изнутри. Чакра Рэйби текла к ним, стягивалась, копилась, заряжая то, что размажет наш лагерь по скалам одним залпом.

Сакумо среагировал мгновенно.

Приказ прокатился по лагерю: отходить, рассыпаться, не давать залпу единой цели. Люди брызнули в стороны, к скалам, разрывая плотный строй. Учиха прикрывали отход стеной огня, Сенджу — водяными завесами.

А потом Сакумо развернулся ко мне.

— Кенджи! Быстро, лети туда и сделай все возможное, но отвлеки их на себя!

Я стянул повязку — здесь, сейчас, было плевать, кто увидит мои песчаные глаза, — и шагнул на открытое место.

— Прикройте отход, — сказал я своим. — Я заберу их внимание.

И ушёл вверх.

Песок рванул из-под меня гейзером.

Мощный восходящий столб выбросил меня в небо, как пробку, — рывком, ускорением, — а дальше я полетел сам. Я стал песком, и песок понёс меня вверх, к нависшей громаде, легко и охотно. Skyward отзывался в вышине довольным гулом, и чем выше я поднимался, тем свободнее дышала во мне сила.

А потом я вошёл в облако чакры Рэйби — и в голове зашептало.

Не словами. Ощущением. Тёплым, вкрадчивым, гадким.

Зверь был здесь, разлитый по всей крепости, — и его чакра оказалась не просто топливом для орудий. Она была передатчиком. Стоило мне окунуться в неё, как Рэйби почувствовал меня — заглянул внутрь, туда, где у меня тоже было темно, и потянулся к этой темноте, узнавая родное.

Он нащупал многое.

Он нашёл того, кто хладнокровно высушивал людей сотнями и не морщился. Кто задушил раненого союзника в песке и лёг спать без сожалений. Кто утопил в лаве живого человека и его жену. Кто привык к смерти так, что перестал её замечать. Всё это было во мне — настоящее, не выдумка, — и зверь ухватился за это и потянул, шепча: ты уже такой. Тебе понравилось. Отпусти себя. Зачем щадить женщину с сетями, зачем мучиться у колодца, если внутри тебе давно всё равно?

Iron Mind встал стеной.

Разум-железо, о который разбивались гендзюцу и жажда убийства, принял на себя и это. Но впервые я почувствовал, как стена гнётся. Потому что зверь не лгал. Он не рисовал ложных картин, как гендзюцу, — он показывал мне меня же, настоящего, и предлагал перестать бороться с тем, что и так во мне есть.

Это было куда страшнее любой иллюзии.

Я стиснул зубы и полетел дальше, наверх, к крепости, неся этот шёпот в себе.

Крепость выросла навстречу, заслоняя всё.

На площадках кишели шиноби Страны Неба — сотни, гарнизон цитадели. Орудия наливались светом, разворачиваясь к нашему лагерю. Ещё секунды — и залп.