Этим и воспользовались Саннины. Они прошлись косой по расстроенным силам Кумо, и от клана Скорости остались жалкие единицы. А уже при отходе Орочимару и провернул свою подмену.

Никто из наших так и не увидел результата диверсии — Коноха отступила раньше, чем стало известно, чем всё кончилось для джинчурики. Вести о выдранном звере пришли позже, окольными путями, через купцов и перебежчиков.

Я сидел на камне у среднего кольца, смотрел на осевшую набок крепость и складывал всё это в одну картину.

Война выдыхалась. Суна лишилась Казекаге и цвета своей армии. Ива и Кири остались без Каге вовсе и разошлись по домам зализывать раны. Кумо потеряла хвостатого, обоих Би и клан Скорости. Узушио легло на дно моря, забрав с собой тысячи чужих солдат.

А Коноха стояла. Потрёпанная, потерявшая половину людей небоеспособными, с выбитыми главами Учиха и Сенджу, — но с живым Хокаге, живыми Саннинами, живым Кагами, живым Даном и живым Сакумо. Из потерь среди элиты – Торифу и Данзо.

Я думал о том, что колея свернула куда сильнее, чем я рассчитывал.

Кагами должен был сгинуть под Комори — сидит советником при Хокаге и водит клан Учиха. Сакумо, что должен был провалить миссию и удавиться от травли — командует десантом на чужом острове и слывёт героем. Без Данзо – шансов на канонный исход становилось призрачно мало. Дан должен был умереть у Цунаде на руках — отравлен, но жив, и она рядом, с печатями Мито. Родители Сасори должны были пасть от Белого Клыка — легли от моей руки. Данзо должен был дожить до старости и вырезать целый клан — лежит в песчаном гробу под дюнами Страны Ветра.

Мир шёл дальше, и шёл он уже не так, как было написано.

Меня это грело и пугало примерно поровну. Каждая сдвинутая мной ветка означала, что дальше я знаю всё меньше. Знание канона было моим единственным настоящим козырем, острее любой Логии, — и я тратил этот козырь с каждой переменой, которую вносил.

Скоро останется только то, что я умею сам.

Крепость всё это время молчала.

Зверь не подавал голоса с той ночи, когда я отказался его выпустить. Тёмная чакра больше не гуляла по корпусу, каналы в полу погасли, трубы стояли пустыми. Со стороны цитадель выглядела мёртвой железной горой, севшей на камни.

Я ей не верил.

Раз в сутки я обходил кольца и подолгу смотрел на неё сквозь обшивку, ярус за ярусом, до самого сердца. Кокон висел, где висел, скрижаль стояла у стены, пиявка внутри не шевелилась. Маска с иероглифом «ноль» смотрела в пустоту, и мне всякий раз казалось, что смотрит она сквозь металл, прямо на меня.

Он ждал. Ждал терпеливее нас, потому что времени у него было больше, чем у любого из живущих на этом острове.

Три недели мы стерегли железную гору с тварью внутри, и три недели с материка не приходило ничего, кроме одного слова.

А потом, на исходе двадцать первого дня, дозорные с высот доложили о парусах.

С юга, со стороны Страны Медведя, к острову Наги шли корабли под флагом Листа.

На кораблях пришли Узумаки.

Их было немного — те действующие шиноби и мастера фуин, что пережили резню на собственном острове и добрались до Конохи через пробитый Сакумо и Кагами коридор. Они сходили на берег молча, и в этом молчании было столько, что наши невольно расступались, давая дорогу.

Старшей оказалась женщина. Узумаки Миюки, джонин и мастер печатей, с алыми волосами, забранными в тугой узел, и лицом, на котором война оставила ровно то же выражение, что и на всех прочих её сородичах.

Она не спешила. Сначала выслушала Сакумо, обошла площадку, долго разглядывала осевшую набок крепость снизу вверх. И только потом подошла ко мне.

— Здравствуй, Коноха но Канбацу. Меня зовут Миюки.

— Просто Кенджи или Ямасиро, Миюки-сан. Я не люблю данное мне прозвище.

Она кивнула, приняв поправку без всякого удивления.

— Ямасиро-сан, мне нужно, чтобы вы сопроводили меня вглубь крепости, в комнату с тем коконом, что вы описали.

Я кивнул в ответ, и мы быстро согласовали сроки.

Про шёпот и про то, как Рэйби меня выкручивал, я упоминать не стал. Всё лежало в докладе, всё пересказал ей Сакумо. Она была не ребёнком, которому надо разжёвывать, а действующим джонином, и лишние предупреждения только оскорбили бы её.

Внутрь мы пошли на следующее утро.

Я вёл, она шла следом, и за нами тянулись двое её людей с тяжёлыми свёртками. Коридоры встретили нас темнотой и тишиной — с той ночи, когда крепость села, здесь никого не было. Пол под ногами кренился на пару градусов, машины стояли мёртвыми, и наши шаги гуляли по железу гулко, как в пустой бочке.

Шёпот пришёл на третьем ярусе.

Он не набросился сразу, как в прошлый раз, а начал издалека, вкрадчиво, будто пробуя, помню ли я его. Тепло на затылке, знакомое ощущение чужого внимания.

Ты пришёл со свитой. Боишься меня, песчаный мальчик?

Я не ответил. Iron Mind держал стену ровно, и на первых ярусах давление было ещё терпимым.

А потом я заметил, что у Миюки светится затылок.