— Если он вырвется, — сказала она, — я буду не в состоянии вам помочь.

Я кивнул и отошёл.

Она начала на рассвете.

Вязь на полу вспыхнула вся разом, отвечая на её знаки. Каналы налились светом от края к центру, скрижаль у стены загудела низко, на пределе слышимости, и по кокону побежала первая трещина.

Зверь заорал.

Тот вой, что я слышал в прошлый раз, оказался разминкой. Теперь он бил всем, что имел, — и в голову, и в стены, и в саму крепость, так что железо гудело. Тёмная чакра хлынула из лопающегося кокона густым потоком, метнулась к трубам, но трубы были обрублены новой вязью, и её отшвырнуло обратно.

Я увидел его целиком, в первый и последний раз.

Тёмно-лиловая туша развернулась из окаменевшего мешка, длинная и склизкая, безногая и безрукая, с телом, идущим кольцами. Белая маска с иероглифом «ноль» повернулась ко мне, а под ней разошлась пасть, широкая до нелепости, полная крупных тупых зубов. Пять красных прядей мотнулись из-под маски, как водоросли в потоке.

Он рванулся ко мне. Не к Миюки, не к её людям — ко мне, и в этом рывке было столько ненависти и жадности разом, что я успел подумать: он и правда всё это время выбрал меня.

ОТДАЙ МНЕ СЕБЯ!

И тут захлопнулась вторая печать.

Глиняный горшок засветился изнутри, вязь на его боках пошла волной, и зверя рвануло назад, потянуло, засасывая в горловину. Он бился, он тянулся, он выл на всю крепость, а лиловое тело истончалось, вытягивалось нитью и уходило внутрь сосуда, виток за витком.

Миюки хлопнула крышкой и ударила по ней ладонью, впечатывая последний знак.

Тишина упала мгновенно, как обрубленная.

Погасли каналы в полу. Померкла скрижаль. Ушло давление из головы, и я впервые за сутки услышал собственное дыхание. Горшок стоял посреди зала, чуть тёплый, и по глазури его медленно затухали остатки свечения.

Миюки села прямо на пол и опустила руки. Печать у неё на затылке гасла тоже.

— Полторы секунды, — сказала она. — Я не ошиблась.

Крепость мы разбирали ещё две недели.

Мастеровые, что пришли на кораблях, снимали с неё всё ценное, наши описывали и паковали, механизмы резали и грузили в трюмы. Бумаги, чертежи, склады, лаборатории — всё это уходило в Коноху вместе с пленными и с глиняным горшком, который Миюки не выпускала из виду ни на минуту.

Мне поручили работу с бумагами и списками. Кто-то должен был сверять захваченных людей с найденными в крепости документами, а мои глаза читали быстро и не уставали.

Имя я заметил на третий день.

Оно лежало в списке младших исследователей крепости, в нижней трети страницы, ничем не примечательное среди двух десятков других. Шинно.

Я перечитал строку дважды, и внутри у меня похолодело.

Из прошлой жизни я помнил это имя смутно, обрывками, но помнил точно одно: где-то в будущем этот человек передаст Орочимару одну из множества техник реинкарнации.

Я поднял его личное дело.

Молодой, немногим старше меня. Ученик медицинского направления, работал с чакрой зверя, числился при исследовательской группе. Взят живым при зачистке — вероятно, я его же и вынес из трюма в песчаном коконе, не разглядев лица.

Убить его было бы проще всего. Один вечер, один тихий шаг, ещё одна строка в списке умерших от ран пленных, и мир станет чуть безопаснее.

Я обдумал это всерьёз и отказался.

Данзо я убил потому, что он представлял угрозу сам по себе и был на пике своей слабости, а случая второй раз могло не выпасть. Шинно был другим. Он ещё ничего не сделал — юнец, копавшийся в чужих исследованиях. И, что важнее, он знал то, чего не знал я.

Мёртвый Шинно унёс бы это знание с собой.

Живой Шинно мог привести меня к нему.

Я запомнил номер его дела, лицо на приложенном листе и то, куда его определяют — в общий этап пленных, к исследователям, которых повезут в Коноху для допроса и работы. Значит, он будет там же, где я. Значит, я смогу за ним следить.

Я аккуратно вложил лист обратно и пошёл дальше по списку, будто ничего не случилось.

Ещё одна нить, которую надо держать в руке. Ещё одна ветка, которую я однажды брошу в реку.

Домой мы отплыли в конце месяца.

Остров Наги оставался за кормой — выпотрошенная железная гора на скалистой площадке, опустевшие деревни, разбитые причалы. Тех мирных, что ушли в горы, никто не преследовал; Сакумо оставил им еду со складов и не стал жечь то, что уцелело.

Море было спокойным, и я снова стоял у перил, дыша солью.

В трюме под моими ногами ехали пленные, бумаги Страны Неба и глиняный горшок с запертым в нём зверем. В голове стояла тишина, к которой я всё ещё не привык за прошедшие дни.

Я думал о списке с именем Шинно. О матери и брате, которых не видел месяц с лишним. О Кагами, что сидит теперь советником при Хокаге.

И о том, что война, кажется, действительно кончается.

Глава 51. Церемония