Она была огромной. Куда больше, чем казалась снаружи, — многоярусный лабиринт из переходов, залов, машинных отсеков, складов, казарм и лестниц, набитый механикой, назначения которой я не понимал. Трубы толщиной в человека тянулись сверху вниз через все палубы. Гудели механизмы, подрагивал пол, где-то за переборками ухало и шипело, и всё это работало от чакры зверя, разлитой по крепости, как кровь по телу.

Я заполнял её собой ярус за ярусом.

Песок шёл по коридорам ровным приливом, вливался в помещения, поднимался по лестничным пролётам, заходил в вентиляционные короба и щели под дверьми. Я разливался по крепости целиком, пока не почувствовал каждый её угол, каждую переборку и каждое живое сердце в ней.

Живых сердец оставалось около трёхсот.

Одни забились в казармы и заперлись изнутри, надеясь на сталь. Другие сидели у машин, силясь удержать крепость в воздухе. Третьи прятались в трюмах и складах, безоружные, в замасленных робах, — механики и обслуга, никогда не державшие в руках ничего опаснее гаечного ключа.

С солдатами я поступал одинаково. Песок брал их за ноги раньше, чем они успевали поднять оружие, и застывал вокруг тела спрессованным камнем, оставляя над поверхностью одну голову. Они орали, бились затылками, звали друг друга, а я шёл дальше, и за спиной у меня оставались коридоры, из пола которых торчали живые головы.

Приказ Сакумо я держал в уме твёрдо. Оставить в живых как можно больше. Здесь, в тесноте железных кишок, я мог позволить себе эту роскошь. Механиков и обслугу я не трогал вовсе, только сковывал мягче и уводил в один отсек, чтобы потом забрать всех разом.

Сопротивлялись немногие. Несколько десятков шиноби, уцелевших после бури, попытались собраться в центральном зале и дать бой, но зал этот к тому времени уже был мной, и всё кончилось быстрее, чем они успели построиться. Двоих упрямых, что рвались к орудийной палубе, я всё же высушил — они шли не сдаваться, а бить по нашим, и выбора мне не оставили.

К середине ночи внутри крепости не осталось ни одного свободного человека.

Комнату со зверем я нашёл последней, в самом сердце, глубже машинных отсеков.

К ней вёл единственный коридор, перекрытый тремя дверями, и каждую следующую я чувствовал сквозь металл яснее предыдущей: чакра густела, тяжелела, липла, и шёпот в голове, притихший было за работой, поднялся снова.

Ты вернулся. Я знал, что ты вернёшься.

Я вылепил себя человеком у последней двери, стянул её створки песком, вошёл — и остановился на пороге.

Зал был круглым и высоким, с уходящими вверх рёбрами свода. Пол покрывали письмена, чужие, вязью по камню, и от них к центру расходились каналы, налитые тёмным свечением. У дальней стены стояла каменная скрижаль в человеческий рост, испещрённая той же вязью, и вся сила этого места держалась на ней, как крыша держится на столбе.

А в центре зала висел кокон.

Огромный, землистого цвета, похожий на смятый мешок из окаменевшей ткани, он был опутан трубчатыми отростками, что уходили в стены, в пол, в потолок и дальше, вглубь крепости. По этим трубам и текла чакра, разгоняясь по всему телу цитадели, — вот что держало Анкор Вантиан в небе и заряжало её орудия.

Внутри кокона шевелилось.

Я видел его насквозь. Тёмно-лиловая туша, длинная и склизкая, со змеиным телом и без единой конечности, свернулась в этом мешке, как пиявка в банке. На морде у неё сидела белая маска, гладкая и пустая, с иероглифом «ноль» посередине, а из маски торчали пять красных прядей — четыре сверху и одна снизу. Под маской угадывалась пасть, разъезжающаяся широко, с крупными тупыми зубами.

Маска дрогнула и потекла, складываясь в подобие ухмылки.

— А-а-а, вот и ты.

Я молчал, обводя зал глазами. Скрижаль. Каналы в полу. Трубы, уходящие в стены. Ни единого человека, ни охраны, ни техников — только я и он.

— Что же ты молчишь, мой идеальный носитель? — Голос шёл не ушами, а прямо изнутри, тёплый и вкрадчивый, и от этого тепла хотелось отмыться. — Я ведь вижу в тебе желание, ты знаешь? Ох, как же горячо в тебе кипит жажда силы, могущества… Да-а. Даже Тэно, этот глупец, мечтавший прибрать к рукам всю власть мира, не кипел в моём взоре так страстно.

Я убедился, что в зале и правда пусто, и повернулся к выходу.

— Стой! — Тепло схлынуло, будто его смахнули. — Остановись, глупец! Я дам тебе силу! Власть! Могущество! Ты станешь сильнейшим существом этого мира, тебе нужно лишь одно — освободить меня из кокона!

Я остановился и обернулся.

Он висел в своём мешке, стянутый чужими печатями, оплетённый трубами, через которые из него годами тянули силу на чужие пушки. Тварь, рождённая людской злобой и посаженная людьми же на цепь. Тварь, что весь сегодняшний день пыталась влезть ко мне под кожу и, надо признать, почти влезла.

— Всё твоё могущество не стоит и рядом с мощью истинных биджу, — сказал я. — А уж рядом с теми, с кем мне однажды придётся столкнуться, ты и вовсе пыль.

И вышел, не оборачиваясь.

Он завыл мне вслед.