Я не дал этих секунд.

Долетев до борта, я развернулся. Гигантская песчаная буря сорвалась с меня во все стороны разом — я выплеснул себя, окутал крепость по всему борту непроглядной ревущей мглой. Песок хлынул в жерла, забил прицелы, залепил глаза наводчикам. Залп сорвался вслепую, ушёл в пустое море.

А я стал бурей. И начал убивать.

Они ослепли. Я — нет. Летающие глаза плыли над мглой, Piercing Eyes резал завесу насквозь, и я различал каждого.

Первую волну — тех, что жались к орудиям, — я взял руками. Огромные песчаные ладони выросли из мглы, стиснули их и вышвырнули за борт, в километровую пустоту.

Один соблазн, шепнул зверь на каждого сброшенного. Видишь, как это легко? Легко.

Планеры рванули вверх, пытаясь вырваться из бури, — я растил под ними песчаные копья, Пустынные Мечи из мглы, и сбивал их влёт. Аппараты вспыхивали, кувыркались, падали.

Ещё соблазн. Ещё. Тебе ведь не жаль их. Признай.

Кто-то из их командиров сообразил быстро — понял, что песок не берут ни огнём, ни клинком, и что бить надо иначе. Их машины ожили: компрессионные орудия на бортах ударили спрессованным воздухом, техническим подобием ветра, и вот это меня зацепило. Струи сжатого воздуха рвали мою бурю клочьями, распахивали в ней бреши. Не шиноби-ветряник — машина, но эффект тот же, и на миг мне пришлось туго.

Я сместил бурю, обтёк орудия, ушёл из-под струй — и обрушил на сами компрессоры Тяжёлый Песчаный Шторм, забив их механизмы песком до отказа. Они захлебнулись, лопнули изнутри. Расчёты я снял Пустынной Тюрьмой — песок обнял их и высосал досуха, оставив у переборок сухие оболочки.

Двенадцать за раз, выдохнул Рэйби почти сладко. Двенадцать сухих кукол. Красиво. Ты умеешь красиво. Мы с тобой умеем.

Мы. Он уже говорил «мы».

Я работал по всему борту — перетекал, вырастал то здесь, то там, лепил из бури руки, клинки, зыбучие ямы Пустынного Подсолнуха, что глотали целые звенья. Крепость палила по мне из уцелевших орудий — и крушила собственный корпус, потому что я был везде. Гарнизон таял. Внимание я забрал целиком, до последней капли: про лагерь внизу они забыли, им стало не до него.

А зверь шептал. С каждым убитым — громче, роднее, слаще.

Ты создан для этого. Отпусти щепетильность. Отпусти человечность. Она всё равно умрёт, все умрут, а ты — останешься, если перестанешь притворяться, что тебе не всё равно.

И я почти согласился.

Вот в чём был ужас. Не в том, что стена гнулась, — в том, что часть меня кивала. Уставшая после вчерашнего колодца, после года резни, после Данзо. Часть меня хотела перестать бороться, перестать замечать, стать тем, кем меня видел зверь, — и это было бы так легко.

Почти.

Я вспомнил висок матери у своего виска. Почти годовалого брата, цапающего повязку. Цель, ради которой я вообще влез в эту мясорубку, — голову чёрной твари, а не чёрную тварь внутри себя.

И оттолкнул. Всей волей, всем железом разума. Нет. Я убиваю, потому что надо, а не потому что нравится. В этом вся разница, и я её не отдам.

Шёпот взвыл разочарованно — и в этот миг в бой вошёл он.

Император.

Правитель Страны Неба поднялся на верхнюю площадку сам, и я почувствовал его прежде, чем увидел, — по тому, как хлынула чакра Рэйби, стянувшись к нему, наливая его до краёв.

В нём её было столько, что она сочилась наружу.

Тёмная, злая, видимая — она вилась вокруг него, и из неё, прямо из воздуха, вырастали руки. Призрачные, огромные, полупрозрачные лапы чистой чакры Рэйби, что тянулись во все стороны, хватали моих же убитых, ломали переборки, доставали до края площадок. Я видел, как одна такая рука сомкнулась на планере уносящегося прочь собственного солдата — и тот забился, а в него потекла чакра зверя, выжигая изнутри.

Захват вливал в жертву Рэйби. Тот, кого хватали эти руки, наполнялся тьмой до смерти.

Шёпот в моей голове стал оглушительным — рядом с Императором зверь орал, а не шептал, ломясь в меня всей мощью. Иди сюда. Дай себя коснуться. Стань нами. Стань мной!

Император двинул на меня руки.

Огромные лапы тёмной чакры хлынули со всех сторон, смыкаясь, — захват, что убил бы любого, наполнив его зверем до краёв.

И прошли сквозь меня.

Насквозь. Я был песком, а его руки — чакрой, и чакра не находила во мне ни плоти, ни духа, за которые можно ухватиться. Они прошивали мою бурю, смыкались на пустоте, тянули — и хватали ничто. Единственным, что до меня доставало, был шёпот. Но шёпот я уже оттолкнул.

Император понял это не сразу. Он бил снова и снова, оплетал меня десятками рук, наполнял их всё большей чакрой Рэйби, — и всё впустую. Меня нельзя было схватить. Меня нельзя было наполнить. Меня нельзя было убить его единственным оружием.

А вот его — можно.

Он был плотью. Пусть налитой тьмой до краёв, пусть жуткой, — но плотью, из которой можно вытянуть воду.

Я сомкнул вокруг него бурю.