Ту самую, рыбацкую, на восточном склоне, где в крайнем доме сидели два десятка. Я вошёл первым — обратился в песок, втёк в дом снизу, из-под пола, и поднялся среди них прежде, чем дозорный на чердаке успел крикнуть. Пустынный клинок, растянутый по длине всего помещения, и двадцать солдат Страны Неба умерли, не задев ни единой стены соседних домов.

А потом я вышел на улицу и увидел ту самую женщину с сетями.

Она стояла, вжавшись в стену, прижав к себе двоих детей, и смотрела на меня — на мальчишку с замотанным лицом, вышедшего из дома, полного мертвецов, — с по настоящему первобытным ужасом. Я поднял пустую ладонь. Показал: уходи. Кивнул на тропу, что вела прочь, в горы, от боя.

Она поняла. Схватила детей и побежала.

Мы шли по восточному склону весь день, деревня за деревней, крестик за крестиком.

И там, где был я, всё шло чисто.

Я входил первым, снимал гарнизон быстро и точно, а мирных выпускал — гнал их прочь по тропам, в горы, подальше от железа. Я тратил на это время. Тратил силы. Иногда рисковал — давал солдатам лишнюю секунду, чтобы за эту секунду успела уйти семья из соседнего дома. Мои ворчали про себя, но при мне не смели ни тронуть безоружного, ни поторопить меня. Власть командира и репутация того, кто утопил кукловодов в лаве, держали их в узде крепче любого устава.

Но крыло — это не я один.

Крыло — это сотни человек на широком фронте, три колонны, десятки малых отрядов, что расходились по распадкам и брали свои точки сами, там, где меня не было и быть не могло. Я не мог разорваться. Я не мог войти первым в каждый дом на восточном склоне острова.

И там, где меня не было, приказ держался не всегда.

Первый раз я понял это к полудню.

Летающий глаз привёл меня в деревню, которую взяла одна из обходных колонн, — привёл уже после. Гарнизон был вырезан, всё верно, отметка снята. Но у колодца, в пыли, лежали не только солдаты.

Старик. Двое, что по одежде были рыбаками, без оружия. И тот, кто, судя по всему, просто оказался не в том доме не в тот час.

Я нашёл командира отряда. Спросил, что здесь произошло. Он отвёл глаза.

— Виноват, тайчо. Не уследил за Инузука – тот из-за азарта не смог вовремя остановится.

Я не стал его наказывать при всех. Война, и он был не трус и не мясник. Таких большинство. В этом и был весь ужас: не злодеи, не изверги — усталые, зачерствевшие люди – для которых чужие переставали считаться людьми.

Я повторил приказ. Жёстче. Холоднее. Пообещал, что следующего, кто «не разберёт в горячке», разбирать буду я, лично, и очень медленно.

И пошёл дальше. Потому что война не ждёт, а у меня было ещё полсклона деревень.

Так и тянулся этот день.

Там, где шёл я, — мирные уходили в горы живыми. Там, где меня не было, — я приходил после и находил то, что находил. Не везде. Не в каждой деревне. Другие командиры, кто покрепче держал своих, справлялись; при них тоже было чисто. Но хватало и тех, кто не справился, не захотел, не увидел смысла щадить чужих крестьян на чужом острове посреди войны.

И каждая такая деревня ложилась на меня отдельным камнем.

Я убивал солдат весь день и не чувствовал ничего — они такие же убийцы, как и я. Но старик у колодца на войну не приходил. Он просто жил на острове, над которым однажды повесили крепость, а к берегу однажды подошёл чужой флот. И то, что я не успел, не смог быть везде, не уберёг его, хотя приказывал, хотя старался, — вот это выедало меня изнутри весь день, тихо и неотступно, там, куда не дотягивался ни Iron Mind, ни что-либо ещё.

Тело держалось. Iron Mind гасил голод и боль. К вечеру я был свеж, как утром, — физически.

А внутри — выжжен дотла.

К точке рандеву у основания крепости я пришёл затемно.

Восточное направление зачищено. Все крестики сняты, гарнизоны вырезаны, путь свободен. По любой мерке — успех, чистая работа, крыло выполнило задачу без единой серьёзной потери. Сакумо, встретив нас, кивнул с одобрением, а мои шли за мной с той усталой гордостью, что бывает у солдат после хорошо сделанного дела.

Я не разделял её.

Я стоял под парящей громадой крепости, в круге костров у её основания, и чувствовал себя так, как не чувствовал ни после Комори, ни после Чиё, ни даже после Данзо. Тогда меня выжимало телесно или холодило расчётом. А сейчас было другое — тяжёлое, мутное, вязкое чувство человека, который весь день делал всё, что мог, и всё равно не смог уберечь всех.

Который отдавал верные приказы — и находил их нарушенными там, где не мог уследить.

Который выпускал женщину с сетями в горы в одной деревне и находил старика у колодца в другой.

Я сел у костра поодаль от своих, снял, не таясь, повязку — здесь, в темноте, всем было не до моих песчаных глаз, — и долго смотрел вверх, на чёрную тушу крепости, что закрывала звёзды.

За этот день я не получил ни царапины. Тело было целым и полным сил.

А внутри будто прошлись тем самым иссушающим касанием, каким я весь год превращал людей в пустые оболочки. Вытянули что-то. Оставили сухим.

Впервые за долгое время мне захотелось домой. К матери. К почти годовалому брату, что цапал меня за повязку. Туда, где не надо решать, кому жить.