На Суне держался фронт в две с половиной тысячи. Плюс подкрепление в две тысячи, что как раз шло к точке С, чтобы нас встретить. На Иве стояло шесть тысяч. На Кумо — две. Остальные держали саму Коноху: генины да шиноби глубокого резерва, те, кто круглые сутки стерёг деревню на случай внезапного удара.

И вот эту махину три деревни попытались сломать разом, в один день.

Не сломали.

Какими будут итоговые потери, ещё никто не считал, но чутьё подсказывало: минимум половина уйдёт как небоеспособная. Мёртвые, калеки, сломанные. Целое поколение шиноби, выкошенное за несколько суток.

И всё-таки.

Всё-таки Коноха выстояла — и не потеряла ни одного из своих настоящих чудовищ. Ни Кагами. Ни Дана — пока, во всяком случае. Ни Сакумо.

Особенно Сакумо.

Того самого Сакумо, что в той, другой истории должен был провалить важную миссию, спасая товарищей, и быть затравленным за это до петли. Здесь он ничего не провалил. Здесь он пробивал коридор для Узумаки бок о бок с Кагами и Хирузеном, и его имя гремело как имя героя, а не как имя предателя.

Я думал об этом и чувствовал странное, тихое торжество.

Потому что вот они, мои ветки в реке. Кагами, который должен был сгинуть под Комори, — жив и держит Кумо. Сакумо, которого должна была сожрать травля, — жив и покрыт славой. Дан, которого должны были разорвать, — отравлен, но, может быть, выкарабкается.

А потом я подумал о Данзо.

В оголённой, брошенной глубине Страны Ветра лежала только одна такая цель.

Я смотрел на юг, туда, куда ушёл Данзо, и ждал, когда придут вести и оттуда.

Они придут. Через несколько дней.

И они будут стоить того, чтобы их дождаться.

***

Ожидание убивало меня лучше всякого клинка.

Шли третьи сутки. Меня гоняли то на одно направление, где становилось жарко, то на другое — затыкать дыры собой, потому что заткнуть их было больше некем. Я не спал третьи сутки и это чувствовалась.

Два дня назад прибыло подкрепление. Две тысячи свежих — и треть из них генины.

Дети.

Не подготовленные к войне даже так, как было подготовлено наше поколение. Свежесформованные команды под началом в лучшем случае токубецу-джонинов: всех настоящих джонинов освободили от учеников, не то время, чтобы нянчиться. Смотреть на них было больно. Бледные все до единого, независимо от того, чья кровь текла у них по венам, они жались друг к другу и косились на лазарет с суеверным ужасом, будто там жила сама смерть. В общем-то, там она и жила.

Их не пускали в дозоры. Их вообще почти не выпускали из лагеря — гоняли внутри, как муравьёв по муравейнику, скидывали на них всю грязную безопасную работу и отводили глаза. Каждый взрослый находил им дело в стенах: то ирьенинам нужны руки, то надо срочно переписать содержимое оружейных свитков, то ещё что. Никто не говорил вслух, но все делали одно — держали детей подальше от того места, где убивают.

Забавной была их реакция на меня.

Я был старше самого старшего из них на год. Один год. И уже носил жилет токубецу-джонина, а когда кто-то шёпотом пересказывал им, что я сделал под Комори, под Суной, на этом самом фронте, — в их глазах проступало что-то очень похожее на почтение пополам со страхом.

И не только у них. Взрослые, битые войной ниндзя при виде меня расправляли плечи, коротко кланялись, уважительно уступали дорогу. Меня узнавали. Меня уважали. Все, от мала до велика, — каждый в лагере знал моё имя, даже новички, прибывшие два дня назад.

То, чего я добивался всё это время. То, ради чего напросился на войну после ранения, отказавшись от тыла и от маски АНБУ.

И, должен признать, мне это нравилось. Нравилось то почтение, что вспыхивало на лицах при виде меня.

Мысли оборвал силуэт, вплывший в поле зрения летающего глаза.

Секунда осознания — и я рывком поднялся, готовый сорваться на помощь.

Данзо.

Он представлял собой жалкое зрелище. Побитый, в разорванной в клочья форме, покрытый коркой запёкшейся крови и песочной пыли. Правая рука висела вдоль тела бесполезной культёй — не отрубленной, хуже: серой, мёртвой, изъеденной так, будто её жевали изнутри тысячей крохотных зубов. Железный песок. Я узнал работу единственного человека в Суне, кто им владел. Значит, Данзо дошёл. Значит, сделал то, за чем ходил.

Он шёл сам, из последних, шатаясь, и никто, кроме меня, его ещё не видел — он возвращался как раз по моему направлению, тому, что я перекрывал в одиночку.

Я сделал шаг ему навстречу. И замер.

Потому что перед глазами встали картинки из другой жизни.

Того, кем станет этот человек. Того, что он сделает с деревней, которую любит холодной, выжигающей всё живое любовью. Корень, растущий во тьме под фундаментом Конохи. Дети без имён и без чувств. Свитки с чужими глазами. И клан — целый клан, вырезанный до последнего младенца по его науськиванию, одной ночью, руками того, кого он для этого сломает.

Сейчас он не такой. Я знал это. Сейчас Данзо — друг Хирузена, командующий, что рискнул собой и половиной фронта и в одиночку выломал Суне хребет. Сейчас он не сделал ничего из того, за что его будут проклинать. Он герой. Ещё герой.

Сейчас.

И вот именно это «сейчас» и было всем.