Против них я был бессилен так же, как был неуязвим против всех прочих.

И тогда впервые за бой мне пришлось звать своих.

Я отступил за линию, к тем, кто дрался рядом, и указал на веерщиков. Ко мне откликнулись — те, кто оказался рядом в общей свалке. Двое Учиха с раскрытым шаринганом. Тройка бескланных чуунинов. Хьюга, что держал сектор, и коренастый Акимичи.

Учиха выдохнули Пламенный Снаряд Огненного Дракона — две головы огня ударили по ним, и те закрылись, сбив пламя встречным вихрем, но на миг перестали бить по мне. Этого мига хватило. Я протёк под шквалом, поверху не пробиться, — и Пустынной Тюрьмой снял двоих раньше, чем остальные развернули веера.

Мы отыграли клочок поля. Совместно. Не я — мы.

И я понял, что этот бой я не выиграю в одиночку. Что здесь, в настоящем сражении армий, даже неуязвимость ничего не стоит без тех, кто стоит рядом.

Я поднял над свалкой летающий глаз.

Высоко, туда, откуда видно всё поле разом. Держать в голове две несовпадающие картины было тяжело — виски заломило, мир задвоился, — но то, что я увидел, стоило боли.

Это было страшно и величественно разом.

На левом крыле поднялся огненный вал. Полдюжины Учиха встали в линию, сложили печати и выдохнули разом — Великое Огненное Испепеление, слитная стена пламени в человеческий рост, что прокатилась по наступающим сунонинам, сжигая целые ряды. За ней тут же ударила вторая волна и над выжженной полосой повисло Горящее Облако Пепла, оседая на тех, кто уцелел, тлеющей смертью. Брошенный в это зарево взрывная печать подорвала облако, умертвляя всех выживших. Я видел лица Учиха сквозь марево: сосредоточенные, с горящими алым глазами, — и видел, как перед этим валом чужая армия оседает пеплом.

На правом крыле поднимались горы.

Акимичи. Полдюжины, раздувшиеся наконец в исполинские шары плоти, катились сквозь строй противника, давя под собой людей и кукол, ломая всё, по чему проходили. Земля тряслась под их весом. А вокруг них, прикрывая, вились вихри — Гатсуга, десятки Гатсуга, Инузука с их нинкенами буравили пространство сверлящими спиралями, не давая никому подобраться к катящимся громадам и остановить их. Кукловоды пытались опутать шары нитями, поднять на них кукол — и захлёбывались в вихрях Инузука прежде, чем успевали.

Чуть в отдалении стоял отряд. В центре был Хьюга.

Один, посреди десятка Учиха и Сенджу, он не бил сам — он видел. Бьякуган раскрыт на полную, вены вздулись до висков, и он указывал: туда, туда, там засада, там кукловод, там слабина в их строю. И по его наводке Учиха выжигали, а Сенджу обрушивали стихии на оппонентов, которых сами не видели: Снаряд Водяного Дракона взмывал и падал на скрытых кукловодов, Великий Водопад смывал целые звенья, Земляной Вал вырастал стеной там, где Хьюга чуял идущий удар. Живая карта боя, глаза для целого крыла.

Где-то мелькали тени Нара, что под прикрытием целой тучи насекомых сковывали противников, давая союзником момент для удара. Где-то Яманака валили целые отряды разом, замыкая их в собственных головах, и падали вместе с ними, потому что на войне за такую технику платят собой. Сарутоби гнали противника прямо на расставленные ловушки, которые заранее сами же и расставили. Даже Курама — я поймал одного дальним глазом — вёл сквозь чужой строй тихую, жуткую работу, и сунонины вокруг него убивали друг друга, не понимая, где явь.

Вся Коноха. Все её кланы и все её бескланновые, две тысячи человек, — здесь, в одной свалке, против армии вдвое больше.

И мы держались. Тонкой, рвущейся, истекающей кровью линией — но держались. Пускай в стороне уже лежали фиолетовые трупы – яды кукольников высекали союзников не хуже огня Учих. Даже несмотря на то, что весь металл оборачивался против нас же – Стихия Магнетизма пожинала свое.

А потом на поле вышли те, кого мне пришлось взять на себя полностью.

Я почувствовал их раньше, чем увидел, — по тому, как перед ними расступался наш строй, как гибли те, кто попадался им на пути. Двое кукловодов, мужчина и женщина, работавшие в паре так слаженно, что казались единым существом с двумя телами и двумя дюжинами кукол.

Акасуна но Хейбей и его жена. Сын Чие.

Я знал их. Знал, кем они станут в той истории, что помнил, — вернее, кем они были и не станут теперь. Родители мальчика, который однажды сделает из горя искусство и обратит собственное тело в куклу. Родители Сасори.

В той истории их убил Белый Клык.

Но Белый Клык был далеко, на другом конце фронта, у Кумо. А здесь стоял я.

Их куклы были иными, чем у Чиё, — злее, тяжелее, начинённые не только иглами и лезвиями, но и огнём. Огнемёты в разъятых грудных полостях выплёскивали струи пламени, и там, где не брали лезвия, брало это. А сам мужчина, ведя свою пару кукол, вплетал в бой техники матери — то самое всасывающее пространство, тот вакуум, что разбирал меня по горсти. Слабее, чем у Чиё, не так отточено. Но достаточно, чтобы меня рвало.