И жена владела Футоном. Из тех самых, худших для меня.

Мы схлестнулись.

Это была долгая схватка. Самая долгая за всю мою жизнь в этом мире.

Я налетал — они отбрасывали. Они не тратили иглы, огонь, лезвия – те проходили сквозь меня впустую, но стоило мне сунуться к кукловодам, как жена вскидывала веер — Серия Вакуумных Волн, шквал за шквалом, — и меня сдувало, а муж в этот миг пытался поймать меня внутрь одной из своих кукол.

Я резал их кукол — они доставали новых из свитков. Я тянул к их телам песчаные лезвия — они разрывали дистанцию, прикрываясь деревом и огнём. Я поднимал Песчаную Бурю, чтобы порвать их нити, — и жена сдувала ее одним Ужасающим Давлением, ровным чудовищным напором, что расшвыривал мой песок по всему полю.

Ветер. Всё упиралось в ветер. Пока рядом была она, я не мог ни приблизиться, ни удержать форму, ни задавить их массой песка. Она раз за разом разбирала меня по ветру, а он раз за разом рвал вакуумом.

Дважды я почти достал его. Оба раза она сдувала меня прочь за миг до касания.

Мы кружили, рвали, отступали и налетали снова. Вокруг гибли люди — наши и их, — а мы не могли доломать друг друга. Я не мог пробить их оборону. Они не могли убить того, кого нельзя убить. Время работало против меня – пока я сдерживал их моих союзников кромсали пачками.

А где-то на краю поля, я видел дальним глазом, среди наступающих стояла невысокая старуха и вела свою десятку кукол, выкашивая наш фланг. Чиё. Мать этого человека. Она ещё не смотрела в мою сторону. Она ещё не знала.

Значит, надо кончать быстро.

Значит, пора доставать то, что я не доставал ни разу за всю эту жизнь. То, о чём знал один Кагами.

Я перестал сдерживаться.

Глубоко внутри, там, где всегда лежал этот второй, спящий дар, я разжал кулак — и мир вокруг меня налился жаром.

Лава.

Она поднялась сквозь мой песок, пропитала его, потекла по моим клинкам, по моим рукам, по земле у моих ног. Впервые за всю войну, впервые при свидетелях, при сотнях чужих глаз — своих и чужих, — я выпустил её наружу целиком.

И всё переменилось.

Вакуумная Волна жены ударила в меня — и на этот раз не разметала. Я поднял из земли стену. Не песчаную — лавовую. Огромный вал раскалённого камня встал между мной и её ветром, и её шквалы разбивались о него, бессильные, выкипая в паре. Впервые за весь бой я шёл на неё, а не отступал. Она била снова и снова, Серией Вакуумных Волн, Ужасающим Давлением, всем, что имела – но не могла пробить мои стены.

Она отшатнулась. Впервые в её глазах я увидел не расчёт, а страх.

Я достал её первой.

Пустынный Меч, по которому вместо воды стекала лава, прошёл сквозь её веер, как сквозь бумагу, — и сквозь неё. Ей нечем было закрыться от того, что раскалено добела. Она осела, и я не стал смотреть, я уже разворачивался к ее мужу.

Он взвыл.

Не от страха — от ярости и горя разом. Он увидел, как оседает его жена, двумя горящими половинками, и бросил на меня всё, что имел. Всех кукол разом. Весь огонь из всех огнемётов. Великую Вакуумную Сферу, огромный схлопывающийся шар, тот самый, что разбирал бы меня по горсти.

Только теперь это не работало.

Я дошёл до него.

Его куклы горели, не долетая. Его огонь тонул в моём огне. Его вакуум захлёбывался. Он пятился, складывая последние печати, а я поднимал руку — и земля под ним отвечала мне.

Земля вскрылась, и оттуда вылетел песчаный шип, от которого он ушел. Прямо в озеро. Раскалённое, живое, моё. Оно вспучилось у него под ногами, он закричал от чувства запекаемой в секунды плоти и постарался выпрыгнуть. Он рванулся — некуда. Я обрушил его вниз, в жидкий огонь, и держал, держал, пока крик не оборвался и не стало тихо.

Сын Чиё умер в лаве.

Оба они умерли от моей руки. И где-то далеко, в Суне, рос мальчик, который теперь осиротеет не из-за Белого Клыка.

Из-за меня.

Я не думал об этом тогда. Тогда я просто стоял по колено в собственной лаве, среди догорающих кукол, и чувствовал, как битва вокруг меня меняется.

Потому что появление лавы переломило участок.

Сунонины видели, как двое их лучших кукловодов утонули в огне, они видели стену раскалённого камня там, где только что был мальчишка-песчаник, и они дрогнули. А наши, наоборот, взревели — Учиха, Акимичи, Инузука, все, кто дрался рядом, увидели, что мальчишка достал из рукава магму, и это влило в них силу. Я пошел вперед, на силы противника – вместо ног песчаная буря, вместо рук раскалённая лава, а за спиной рев десятка глоток.

Мы отбросили их. На время — но отбросили. Отыграли те метры, что вели к Конохе, вытолкнули врага обратно в пески, к которым он так стремился нас не пустить.

А потом я поймал дальним глазом её.

Чиё стояла в полусотне метров, и её десять кукол висели неподвижно на застывших нитях. Она не била. Даже не дышала. Она смотрела.