Смотрела на озеро остывающей лавы, где догорало то, что осталось от её сына. Смотрела на меня — мальчишку в повязке, залитого огнём по локоть, — и я видел, как на её сухом старом лице проступает понимание. Она знала меня. Она дралась со мной три месяца назад и ушла, не став рисковать наткнуться на подкрепление. А теперь этот самый мальчишка стоял над трупом её сына и трупом её невестки.

Наши глаза встретились через полсотни метров дыма и крови.

Я не увидел в них ярости. Ярость — это горячо, а то, что налилось в глаза Чиё, было холодным. Тихим. Окончательным. Так смотрят не на врага, которого хотят убить в бою. Так смотрят на человека, которого будут убивать долго, столько, сколько понадобится, хоть до конца собственной жизни.

В той истории она ненавидела Белого Клыка до старости. Мстила ему в лице его сына и заносила руку над ребёнком спустя двадцать лет.

Теперь эта ненависть была моей. Целиком. Я перехватил её у Сакумо — и уже не смогу отдать назад.

Она увела кукол. Развернулась и отступила вместе с ломающимся авангардом, забрав тела, забрав обломки, забрав то, что осталось от сына, — медленно, не сводя с меня глаз, пока дым не встал между нами стеной.

Я не стал её преследовать.

Я стоял в остывающей луже собственной лавы, четырнадцатилетний, вымотанный до странной звонкой пустоты, и держался на ногах только потому, что вчера взял скучное качество вместо красивого копья. Без него я бы уже лежал. А так — я всё ещё стоял в первых рядах, и во мне всё ещё было чем драться.

Тайна, которую я берёг всю жизнь, сгорела вместе с родителями Сасори. Взамен я получил кровного врага, который не умрёт ещё лет сорок.

Такой вот обмен.

Бой длился до темноты и не кончился с ней.

Но перелом уже случился — и случился не только здесь.

Потому что где-то далеко, по ту сторону вражеской армии, в оголённой глубине Страны Ветра, Данзо со своей половиной фронта дошёл туда, куда шёл. И то, что он там сделал, я узнаю лишь через несколько дней.

Что он вернётся один из всех, кого увёл.

Но всё это будет потом. А пока я просто стоял в остывающей луже собственной лавы, смотрел, как отступает во тьму разбитый авангард, как гаснут за горизонтом последние вспышки чужих техник, и думал о рыжем мальчике из Суны, которого никогда не видел и которого только что осиротил.

И о старухе с холодными глазами, что унесла в пески свою новую, вечную ненависть.

Река судьбы дрогнула и свернула в новое русло.

Я сам её повернул. И, кажется, впервые начал понимать, что у каждого поворота есть цена, которую платит не только тот, кто поворачивает.

Глава 45. Древо, лишённое Корня

Потери были катастрофическими.

Из способных сражаться осталось едва четверть. Остальные либо погибли, либо не держались на ногах. Ирьенины выжимали себя досуха, глотали пилюли пригоршнями и снова вставали к раненым, и так по кругу, пока не валились сами. Тяжёлых или запечатывали для отправки в Лист, или оставляли умирать — самые тяжёлые не переживали даже запечатывания, и их просто оставляли рядом друг с другом, чтобы не уходили в одиночку.

Нара Шикоцу, оставленный Данзо командующим, потерял в битве руку — левую, до локтя, — но всё ещё тянул своё. Лагерь поднимался, дозоры выстраивались, раненых вереницей отправляли к той самой пресловутой точке отступления. Точке С. Он был бледен, явно вымотан – но голос его был тверд а глаза горели интеллектом, что пытался просчитать все возможные исходы будущего. Видя его такого, с уже пропитанными кровью бинтами, что скрывали его культю, я невольно наполнялся к нему уважением.

Почему мы сами не ушли к точке рандеву, я не знал. По логике — должны были: половины дивизии нет, вторая половина изранена, а в паре дней пути нас ждало подкрепление в две тысячи свежих. Но Шикоцу держал нас здесь, и раз держал — значит, была причина. Времени спрашивать у меня не было.

Я в одиночку перекрывал собой целое направление.

Одно из тех, по которым противник мог бы послать силы в обход. Мог бы — но не посылал. Что бы Данзо ни творил у них в тылу, это работало: я видел лишь редкие отряды, что при виде меня разворачивались и уходили, не приняв боя.

У других, кто перекрывал остальные направления, было хуже. Их прощупывали, дёргали, пробовали на зуб — но тоже не давили всерьёз. Вся суновская армия словно замерла, оглядываясь через плечо, туда, где в её собственной глубине происходило что-то, чего она не понимала.

Так мы простояли целые сутки.

За эти сутки я ни разу не сомкнул глаз — держал глаза и уши в песке, гонял летающие сферы над своим направлением, следил, ждал. Раньше это выпило бы меня, опустошило резерв минимум в половину. Теперь я стоял и стоял, ровно, как стена, и Mysticism держал меня полным. Впервые я порадовался, что бессонница и голод мне почти нипочём.

А потом до нас стали доходить новости. С других фронтов, из других концов этой войны, что полыхнула вся разом.

И новости были страшные.

Узушио пал.