Он понял. Они все поняли за эти три секунды.

Дальше стало по-настоящему тяжело.

Шесть элитных джонинов, осознавших, что к ним нельзя подпускать мальчишку, начали делать ровно то, что и должны: держать дистанцию любой ценой. Куклы летали. Кукловоды перемещались. Стоило мне сорваться к одному — двое других били по моему отряду, вынуждая возвращаться.

Я метался.

Вот в чём была ловушка, и Чиё выстроила её за считаные секунды: я неуязвим, но я один, а их семеро. Пока я тянусь к кукловоду, мои умирают. Пока я закрываю своих, кукловоды отходят.

Я стал щитом.

Растёкся, размазался в широкую песчаную завесу и встал стеной между отрядом и куклами. Иглы вязли во мне. Яд тонул в толще песка и уходил в пустоту. Лезвия резали то, что не режется.

А потом я перестал только защищаться.

Пустынный Меч.

Правая рука вытянулась и обратилась — песок спрессовался, вытянулся, отвердел, и вместо кисти у меня оказалось лезвие в полтора человеческих роста. Я взял его в стойку, вдохнул до самого дна и пустил в ход то, чему учился всю эту жизнь.

Водное Дыхание. Третья форма: Текучий Танец.

Клинок пошёл волной. Не рубящим ударом — текучим, изгибающимся движением, что стелется вдоль препятствия и режет всё на своём пути. Две куклы развалились надвое, срезанные по диагонали, ещё одну я вспорол на возврате.

Кукловод отпрянул, лихорадочно уводя оставшихся.

Хорошо. Пусть уводит. Пока он занят куклами, он не бьёт по моим.

Я сменил стойку.

Пустынный Алмазный Меч.

Обе руки распались и собрались заново — четырьмя огромными лезвиями, разведёнными веером, острее прежнего. Каждое рубило бы каменную стену. И вот тут вся геометрия боя переломилась, потому что формы, придуманные для одного клинка, я вёл четырьмя разом.

Шестая форма: Кружащая Волна.

Я закрутился, и четыре лезвия описали вокруг меня воронку в несколько метров. Всё, что вошло в этот круг, вышло из него щепками: пять кукол, две волны игл, кусок бархана. Один из джонинов не успел отвести марионетку и лишился разом обеих — той самой пары, что делается годами.

Я услышал, как за спиной Гэн заорал что-то восторженно-матерное.

Она ударила на седьмой минуте.

Три её куклы разом раскрыли рты — не рты, воронки, — и воздух завыл.

Всасывающее Измельчение Трёх Драгоценностей.

Я не понял, что происходит, пока меня не потащило.

Вакуум. Три точки, схлопывающие пространство между собой, и всё, что попадает в этот треугольник, — камни, песок, воздух, я — перемалывается в труху и втягивается внутрь.

Против песчаного тела это работало.

Впервые за весь бой мне стало страшно. Меня рвало на части, тянуло в трёх направлениях сразу, размазывало, и я не мог собраться — как только я стягивал себя в форму, три воронки выдирали из меня куски и уносили прочь. Алмазные клинки осыпались первыми. Я чувствовал, как теряю себя, буквально, по горстке.

Она нашла. За семь минут наблюдения эта женщина нашла то, что искала полгода вся Суна: способ причинить мне вред.

Не убить. Разобрать.

Я вырвался единственным способом, какой пришёл в голову, — ушёл вниз. Слился с землёй, со всей пустыней разом, стал её частью, и вакуум перестал понимать, где я, а где почва. Три воронки взвыли, засасывая тонны песка, и захлебнулись.

Я вылез в тридцати метрах, собираясь на ходу, и увидел, что за эти секунды моих чуть не убили.

Гэн лежал. Хагане стоял над ним, рыча, с распоротым боком. Сойчи держался, но бьякуган у него уже дрожал — он крутил вращение почти без пауз. Юки поймала иглу в плечо и заваливалась набок; Тэру тащил её, отстреливаясь кунаями от кукол, которые он даже не мог достать своим даром — у дерева нет разума, чтобы в него войти.

Яд. У них яд, а у меня в отряде нет медика.

Дальше я перестал думать о победе.

Я думал о том, как их вытащить.

Песчаная Буря.

Я обрушил её на поле — не технику, себя. Развернулся в вихрь, накрыл весь участок и забил воздух взвесью так плотно, что видимость упала до вытянутой руки. Куклам это было безразлично: они видят не глазами, ими правят нити.

Зато кукловодам стало плохо.

Пыль забивала им глаза и глотки. Пыль рвала их нити — тончайшие струны чакры, натянутые на десятки метров, вязли в моей взвеси и путались. Я чувствовал каждую из этих нитей, потому что они проходили сквозь меня, и я начал их рвать.

Четыре куклы рухнули замертво.

А одного джонина — того, что стоял ближе всех и не успел выйти из бури, — я взял.

Пустынный Подсолнух.

Земля под ним потекла. Сухая, слежавшаяся почва обратилась в зыбучую воронку, и он провалился по пояс раньше, чем понял, что происходит. Он бился, он рвался, он даже успел дёрнуть кукол назад, к себе, — и это его не спасло.

Пустынная Тюрьма.

Я вырос из песка рядом и положил ладонь ему на затылок.