Хирузен протянул руку, снял фигурку с южного фронта и передвинул её на северо-восток, к Кумо.

Этого должно хватить, подумал он.

***

Очередной день, очередной патруль.

За эти полгода для меня изменилось одновременно много и мало.

Перестав скрывать манипуляции песком, я резко вознёсся в видимой силе — настолько, что сунонины дали мне прозвище.

Коноха но Канбацу. Засуха Конохи.

После меня оставались либо изрезанные катаной трупы, либо высушенные оболочки. Из-за последнего прозвище и прицепилось. Сработала простая механика: я вытягивал из живого тела воду так же легко, как гнал её из фляги, — и человек за пару секунд превращался в пергаментную куклу, скрюченную, лёгкую, с провалившимися глазами. Дёшево. Быстро. Тихо. Идеально для пустыни, где влаги нет ни в воздухе, ни в земле, и единственный её источник — сам противник.

Отношение в лагере тоже поменялось. Раньше я был известен спасением Кагами и Рюсея — и только им. Теперь я один из сильнейших шиноби этого фронта.

Да, мне всё ещё не хватало опыта. Да, я так и не придумал, что делать с такими, как мой сенсей: Кагами и быстрее меня, и читает меня насквозь, и никакой Racer тут не помогает — он видит решение раньше, чем я его приму, и оказывается там прежде меня.

Но остальные…

Остальные угрозы для меня не представляли.

*

Их было шестнадцать.

Сойчи взял их за восемь километров — на пределе телескопического режима, выжав из бьякугана всё, что можно. Обычный сменный патруль, идущий от одной точки к другой.

Маршрут они не повторяли никогда. Сунонины не идиоты: за полгода войны они выучили нас так же, как мы их, и любой предсказуемый путь давно стоил бы им отряда. Каждый раз новая нитка, каждый раз иначе.

Только это не имело значения.

Сойчи вёл их вживую, шаг за шагом, пока они шли, — и передавал через Тэру прямо мне в голову. Направление. Скорость. Строй. Мне не нужно было угадывать их маршрут. Мне нужно было опередить их на нём.

Мы разошлись за час до подхода. Отряд ушёл в укрытия по флангам, а я двинулся навстречу — вперёд, туда, где нитка их пути пройдёт через ровный, ничем не примечательный участок пустоши.

И лёг.

Не спрятался — лёг. Рассыпался и стал верхним слоем земли на протяжении полусотни метров, тонкой пластиной, неотличимой от той пыли, что лежала здесь тысячу лет. Мысль растянулась вместе с телом, истончилась до звона, и я перестал быть человеком. Я стал участком пустыни, который ждёт.

Держать такое я мог сколько угодно. Час, два, сутки — песку всё равно, а мне в этой форме не хочется ни есть, ни пить, ни шевелиться. Единственное, что мешало, — я переставал быть собой. Мысли текли медленно, ровно, безразлично, как течёт сухая струйка по склону бархана. Иногда я ловил себя на том, что мне попросту не хочется собираться обратно.

Они уложились в двадцать три минуты.

Шестнадцать человек вошли в мою зону поражения плотной колонной, гуськом, растянувшись метров на тридцать. Уставшие, идущие на автомате, думающие о смене. Дозорные забрали в стороны, но всё равно — по мне.

Они шли по мне.

Гэн потом говорил, что это самое жуткое, что он видел за двадцать лет своего опыта. Мне сложно судить — я был внутри, а не снаружи.

Я просто сомкнулся.

Земля под ними исчезла. Полсотни метров сухой пыли разом обратились в глотку — они провалились по грудь, по горло, кто как, и в ту же долю секунды песок вокруг спрессовался.

Десятерых я убил одним движением.

Все десять — чуунины, шедшие в середине и в хвосте. Не раздавил — вытянул. Влага ушла из них так быстро, что они не успели ни крикнуть, ни дёрнуться. Люди сдулись, ссохлись, обмякли внутри моей хватки, и я отпустил их — уже не людей, а десять сухих оболочек, которые осыпались на песок с шелестом бумаги.

Ещё двоих зацепило краем. Я взял их слишком поздно — они вырвались, но остались без половины крови в теле, серые и шатающиеся, годные только сдохнуть чуть позже остальных.

А четверо ушли из-под удара.

Джонин и трое токубецу. Идёт война; в патрулях давно уже нет отрядов без старших, и элита здесь ходит наравне с мясом. Именно они шли головными и замыкающими, именно у них хватило рефлексов рвануть в стороны в ту долю секунды, когда земля стала врагом.

Дальше начался бой.

Джонин ударил первым, и ударил грамотно.

Магнетизм. Стихия Суны, их гордость, их подпись. Кунаи, сюрикены, любая железка на поле — всё это разом сорвалось с места, повисло в воздухе и хлынуло в меня стаей.

Прошло насквозь. Всё, до последнего клинка.

Он не растерялся. Он был джонином, и он мгновенно перестроился — потянул железо не в меня, а вокруг: собрал из десятков лезвий вращающуюся спираль, отсекая мне пространство, лишая манёвра, готовясь запереть. Умно. Против человека сработало бы.

Только я не был человеком.

Я вытек из его спирали снизу, поднялся у него за спиной и сомкнул ладонь на его горле.