Тёмные глаза с глубокими складками под ними, лёгкая улыбка, спокойная, ненапряжённая осанка. От него не тянуло ни давлением, ни жаждой убийства. Он был… тёплым. Обычным. Скромным настолько, что рядом с ним и не поверишь в то, что о нём рассказывают.

Он присел на корточки, чтобы наши глаза оказались вровень.

И первое, что я увидел в нём, — тревогу.

Не любопытство к моей повязке. Не расчёт, как у Данзо. Он смотрел на замотанное лицо, на ожоги, на жилет, подшитый матерью под тощие плечи, — и в его тёмных глазах стояла самая настоящая, человеческая тревога за ребёнка, которого зачем-то привели на войну.

Я стоял и думал: вот этот человек через несколько лет вспорет себе живот, потому что деревня не простит ему, что он выбрал товарищей вместо приказа.

— Ну здравствуй, Кенджи – кун — его улыбка стала мягче, такая бывает у отцов, что говорят со своими детьми — Я Сакумо Хатаке, джонин и лидер отряда, к которому тебя приставили. Приятно познакомится.

Он склонил голову в полноценном поклоне.

— Мне тоже очень приятно, Хатаке – сама — я встал и поклонился как следует, по всем правилам этикета, что должен соблюдать подчиненный при разговоре с начальством. — Ямасиро Кенджи, чуунин, к вашим услугам.

— Хаха — добродушно хохотнул он, смотря на меня добрыми глазами — не стоит, Кенджи – кун. Зови меня Сакумо – сан или тайчо, не стоит разводить официоз.

— Как скажете, тайчо.

— Воот, так гораздо лучше — довольно исказил тот глаза в улыбке. Теперь понятно, от кого Какаши в свое время унаследует данную способность. — Смотрю, ты уже разложился. Это хорошо. Завтра буду ждать тебя у северного края лагеря – мне нужно будет проверить твои способности лично, прежде чем мы отправимся в дозор. Этот фронт пока тих, так что время и возможность у нас будут. Пока отдыхай, Кенджи – кун, не буду отвлекать.

— Хай, тайчо, увидимся завтра!

Он кивнул, продолжая улыбаться и ушел, оставив меня одного. Я ещё долго сидел у палатки, глядя песчаными глазами в темнеющее небо над пустошью.

За полдня я познакомился с двумя людьми.

Один смотрел на меня как на инструмент и честно сказал, что использует до предела. Второй смотрел как на ребёнка и, кажется, уже прикидывал, как меня уберечь.

Первый переживёт эту войну и все следующие, и умрёт стариком, и деревня будет проклинать его имя.

Второй умрёт молодым, от собственной руки, потому что был слишком добрым для этого мира.

И я, зная всё это наперёд, сидел между ними и понятия не имел, что с этим делать.

Пока не имел.

Глава 40. Первый патруль

Спарринг с Сакумо произошел на следующее утро.

Даже не спарринг - проверка. Он так и сказал: ему нужно понять, что я умею, своими глазами, а не со слов Данзо и не из бумаг. Командир, который берёт человека в отряд, обязан знать, на что тот годен, — иначе может упустить что-то и это приведет их всех к гибели.

Мы вышли на утоптанный пятачок за палатками, где дивизия гоняла новичков.

Он не доставал танто. Работал голыми руками, вполсилы, ленивой такой, обманчивой манерой — и всё равно я не успевал за ним ни разу. Не в скорости дело: Racer давал мне рефлексы, каких нет у взрослых, и в чистой быстроте я, пожалуй, ему не уступал. Дело было в том, что он читал меня. Куда пойду, куда качнусь, чем закроюсь. Возраст, опыт, наработанный бесчисленными миссиями и боевыми столкновениями и чистое умение, наработанное годами плотных тренировок против моих тринадцати лет.

А потом я перестал уворачиваться, и его ладонь прошла сквозь меня.

Я видел, как он замер — на долю секунды, не больше. Рука по локоть ушла в мою грудь и не встретила ничего, кроме рассыпающейся взвеси, песок обтёк её и сомкнулся обратно.

Дальше он взялся за меня всерьёз.

Бил в голову — прошёл насквозь. Пробовал захват — руки, что уже было сомкнулись на моем туловище прошли сквозь него мгновением позже. Швырнул кунай в упор, глядя мне в лицо — железо влетело в грудь и вышло со спины, не оставив следа. Он проверял методично, деловито, без всякого восторга: одно, другое, третье, отмечая про себя результат.

Потом отошёл и пустил в меня технику. Огонь. Не в полную силу, но и не игрушечную — такая, при попадании, сможет пронять и джонина.

Пламя прокатилось сквозь меня и ушло дальше, а моё тело в тех местах, где его коснулось, спеклось в тонкую корку стекла. Корка отвалилась сама, ссыпалась на землю мелким крошевом, а я тут же нарастил на её место новый песок. Даже не почувствовал ничего, кроме лёгкой щекотки — будто снял с себя присохшую грязь.

Он попробовал ветер.

Вот тут я и просел. Порыв сорвал с меня половину формы, разметал по пятачку, и мне понадобилось несколько секунд, чтобы собраться обратно. Долгих, дорогих секунд, за которые в настоящем бою меня прикончили бы дважды. Я честно сказал ему об этом.

Проверил воду. Вода стекла с меня, не оставив ни следа, — а собранная в неё чакра будто и вовсе меня не заметила.

К концу проверки он выпрямился и в его тёмных глазах мелькнуло облегчение. Он не восхищался. Он считал, как считал Данзо, только считал иначе — не что я могу сделать с врагом, а что враг не может сделать со мной.