Убедился. Кивнул своим мыслям. И пошёл собирать отряд.

Их оказалось четверо.

Инузука Гэн — жилистый, вечно оскаленный мужик лет тридцати, с двумя косыми шрамами через нос и нинкеном по кличке Хагане, огромным серым зверем размером с телёнка. Он обнюхал меня, не таясь, с порога, будто это в порядке вещей, и остался чем-то недоволен.

Хьюга Сойчи — прямой, бледноглазый, лет двадцати пяти, со лбом, закрытым протектором. Глаза отряда, дальний дозор, ходячая карта на километр вокруг — а если сосредоточится и вглядится, то и на добрый десяток.

Яманака Тэру — светловолосый, худой, с вечной полуулыбкой человека, который знает о тебе больше, чем ты сказал.

И Курама Юки — женщина лет тридцати, тихая до жути, с ровным дыханием и мёртвым спокойствием на лице. Клан иллюзий, один из известнейших в Конохе: улучшенный геном давал им власть над чужим разумом, какой не снилась и Учиха. Гендзюцу Юки не убивало физически — до такого доходили единицы, раз в несколько поколений, — но выдёргивало человека из реальности так гладко, что он и не замечал подмены.

Плюс Сакумо. И теперь я.

Проверку он устроил прямо там, при всех.

Попросил обратиться в песок целиком — не поддерживать форму тела, а рассыпаться. Раствориться в воздухе, разойтись взвесью как можно незаметнее, слиться с той пылью, что и так висела над пустошью.

Я сделал.

Признаться – не самый приятный для меня аспект способности. Я всё ещё не привык к тому, что «я» размазывается на десятки метров и перестаёт иметь центр. Мысль расползается вместе с телом, тянется, истончается.

Первым пустили Инузуку.

Гэн с Хагане обошли пятачок дважды. Пёс тыкался носом в землю, в воздух, шёл кругами, фыркал, чихал от пыли — и не находил ничего. Потому что у песка нет запаха. Совсем. Ни пота, ни того человеческого духа, по которому нинкен возьмёт след через полстраны. Я был везде и нигде, и для его нюха меня попросту не существовало.

Он ругался долго и красочно. Хагане тоскливо гавкнул, соглашаясь.

Потом взялся Хьюга.

Сойчи стоял неподвижно с минуту, и вены у его висков вздулись, после чего бледные глаза шарили по пустоши слой за слоем. Он был упорнее. Он что-то нашёл.

Но не меня.

Он сказал, что если вглядываться изо всех сил, то видит слабое облако чакры, разлитое в воздухе, — не поток, не концентрацию, а именно ровную взвесь, размазанную по всему пятачку и слишком тонкую, чтобы за что-то зацепиться. Он мог сказать, что здесь есть чакра. Он не мог сказать, где в этом облаке тело.

Я собрался обратно, и в наступившей тишине услышал, как Гэн длинно, с чувством, выругался ещё раз.

Сакумо смотрел на всё это с лёгкой улыбкой.

Позже, перед самым отбытием на миссию он позвал знакомого джонина – тот был неплохим сенсором. Ничего. Он не смог меня обнаружить – да он даже не знал, что я был в их присутствии.

***

Данзо назначил нам патруль в тот же день.

Глубокий заход на территорию Ветра, за черту, в пески — искать следы передвижения суновских отрядов. Разведка, не бой. Приказ был жёстким и предельно ясным: обнаружив противника, отходить. Не вступать. Не геройствовать. Только при тотальном, безоговорочном превосходстве позволялось взять одного живым — и то ради допроса, а после отход.

Он смотрел при этом на меня. И я понял, что это не общий приказ. Это приказ для меня лично, отданный при всех, чтобы я не имел возможности потом сослаться на непонимание.

Поберечь. Хирузен просил поберечь.

Патруль вышел на закате и растянулся на двое суток.

Мы ушли далеко за черту, в пески. Там всё было иначе: бесконечные волны барханов, стеклянная тишина, дневное пекло, ночной холод, что пробирал до костей. Днём отлёживались, ночью шли. Гэн вёл по ветру, Сойчи держал круговой обзор, Тэру шёл со всеми на своей ментальной связи — мы не сказали друг другу и трёх слов за двое суток, потому что не было нужды: он передавал мысли напрямую, каждому в голову.

Я шёл замыкающим и работал глазами.

Здесь, среди песков, я впервые понял пределы своего взгляда. В дальности Сойчи меня перекрывал вчистую: базовый круг на километр, а если сосредоточится и вглядится вдаль — возьмёт и десяток, и больше. Мой потолок — полтысячи метров. Дальше для меня начиналось размытое нечто, и никакая пустыня этого не меняла.

Зато он это оплачивал. Держать бьякуган — значит гнать чакру в глаза, а телескопический взгляд требовал ещё и концентрации, из которой не выйдешь мгновенно. Сойчи работал вспышками: раскрыл, обвёл круг, погасил. Иначе выгорел бы за полдня.

А я просто смотрел.